Но вотъ вдругъ гдѣ-то раздался шорохъ; сначала наши путешественницы, приписывая это шелесту деревьевъ, качаемыхъ вѣтромъ, не придали ему особеннаго значенія; но затѣмъ, когда совершенно ясно можно было различить словно чьи-то тяжелые шаги, подъ которыми громко трещали сухіе полу-замерзшіе прутья, то не только
Надя, Оля и Вѣра Львовна, но даже Максимъ казавшійся до сихъ поръ совершенно покойнымъ, почувствовалъ, что ему становится жутко; онъ снялъ шапку и набожно перекрестился.
-- Какъ ты думаешь, Максимъ, что это такое?-- прошептала Оля.
-- Право не знаю.
-- Да нѣтъ, все-таки скажи какъ тебѣ кажется?
-- Кто же можетъ бродить въ лѣсу ночью по такой погодѣ кромѣ дикаго звѣря,-- отвѣтилъ онъ упавшимъ голосомъ.
-- Услыхавъ эти слова, Оля разразилась громкимъ рыданіемъ, примѣру ея послѣдовала Надя.
-- Перестаньте, ради Бога,-- успокоивала Вѣра Львовна,-- крикомъ ничего не поможете, а напротивъ сдѣлаете хуже.
Дѣвочки еще ближе прижались къ матери, сложили ручки и начали горячо молиться. Шаги затихли на минуту, но затѣмъ раздались еще сильнѣе, еще отчетливѣе и въ концѣ-концовъ, къ довершенію всеобщаго ужаса, въ нѣсколько аршинъ разстоянія отъ саней вдругъ показалась высокая человѣческая фигура, вооруженная длинною дубиною.-- При видѣ этого неожиданнаго явленія дѣвочки онѣмѣли отъ ужаса -- онѣ не могли ни кричать, ни плакать, ни даже шевелиться, а фигура между тѣмъ подходила все ближе и ближе.
-- Кто ты такой, что тебѣ надобно?-- крикнулъ Максимъ.