-- Да вотъ, видите ли,-- начала Маша, захлебываясь отъ волненія: -- вчера, во время прогулки, одинъ изъ товарищей Петиныхъ, Коля Зарницынъ, все время надо мною подтрунивалъ, увѣрялъ, что цыгане самый гадкій народъ, какой только есть на свѣтѣ, что всѣ они воры... мошенники... Я старалась отмалчиваться и отходила отъ него, но когда послѣ чаю мы отправились въ лѣсъ за ягодами, то совершенно случайно и нечаянно услышала, что онъ то же самое повторяетъ Петѣ, и при этомъ еще говоритъ, будто мое присутствіе здѣсь всѣмъ вашимъ знакомымъ кажется страннымъ, что многіе даже осуждаютъ васъ за то, что вы рѣшились принять въ домъ какого-то цыганенка, который никогда не можетъ быть товарищемъ ни ему, ни Лизѣ... что я гадкая, черная, противная дѣвчонка, что ко мнѣ непріятно даже прикоснуться, и вообще много чего въ этакомъ родѣ. Петя старался защитить меня, но онъ продолжалъ говорить свое. Я начала раздумывать, и такъ, знаете, грустно, больно и обидно стало на душѣ, вспомнился папа, вспомнилась жизнь въ таборѣ, какъ бывало иногда по вечерамъ, въ лѣтнюю пору, наши цыгане собирались около костра чтобы плясать и пѣть пѣсни; какъ онъ бралъ меня къ себѣ на колѣни, ласкалъ, голубилъ; кормилъ гостинцами, какъ бранилъ мачиху, когда она ворчала и всегда говорилъ ей при этомъ: "не смѣть трогать Машу, я никому не позволю обижать ее"; взглянула кругомъ -- все такъ хорошо, тихо, покойно, птички поютъ... я пошла себѣ все впередъ да впередъ, перепрыгивая съ кочки на кочку; захотѣлось мнѣ башмаки снять и пробѣжаться босикомъ, какъ бывало бѣгала прежде, когда еще не жила у васъ; сняла ихъ, засунула за поясъ и пустилась дальше; на ходу затянула мою любимую цыганскую пѣсенку... тутъ опять припомнились слова Коли, и опять стало тоскливо... если въ самомъ дѣлѣ я такая гадкая, что ко мнѣ прикоснуться даже противно, то не лучше ли убѣжать обратно въ таборъ, гдѣ остальные люди тоже черные, гдѣ никто не будетъ смѣяться надо мною, называть косматымъ пуделемъ... "да, да, это самое лучшее", мысленно рѣшила я, и побѣжала впередъ танъ скоро, какъ только могла; долго, долго бѣжала по лѣсу, наконецъ притомилась, сѣла отдохнуть, а тутъ "вдругъ дождикъ началъ накрапывать; надѣну, думаю, башмаки, холодно становится"; опустила руку за поясъ, а башмаковъ-то и нѣтъ... дождикъ же съ каждой минутой становился все сильнѣе, въ лѣсу начало темнѣть; деревья казались мнѣ такими страшными... я заплакала, соскочила съ мѣста и бросилась дальше; но чѣмъ дальше шла въ лѣсъ, тѣмъ страшнѣе становилось, особенно, когда поднялся вѣтеръ, деревья съ шумомъ зашатались вправо и влѣво, и наводили на меня такой ужасъ, что я, не помня себя, заткнула уши и спряталась въ кусты. Долго ли оставалась тамъ, не могу сказать, но знаю одно, что когда вашъ посланный догналъ меня, то на дворѣ было совершенно свѣтло...
-- И ты не рада была Маша, что тебя догнали; тебѣ не хотѣлось возвращаться къ намъ?-- спросила Лиза взволнованнымъ голосомъ.
-- Нѣтъ, Лиза, я уже почти начала раскаяваться зачѣмъ убѣжала, мнѣ страшно было подумать, что злая мачиха опять примется колотить меня, тяжело вспомнить, что не увижу больше никогда тебя, Петю, вашихъ родителей...-- Говоря это, маленькая цыганочка заплакала.
-- Не плачь,-- остановила ее Анна Павловна,-- забудь слова Коли Зарницына, онъ глупый взбалмочный мальчикъ, который самъ не знаетъ что говоритъ; ничего подобнаго никогда не было и быть не можетъ; мы тебя очень любимъ,-- ты должна считать нашъ домъ своимъ собственнымъ.
Маша крѣпко поцѣловала руку своей благодѣтельницы и, какъ казалось, мало-по-малу совершенно успокоилась, ожидая съ большимъ нетерпѣніемъ конца лѣта, потому что съ переѣздомъ въ городъ на зимнія квартиры, встрѣчи ея съ Колей Зарницынымъ должны были прекратиться, а до тѣхъ поръ всячески старалась избѣгать его, и какъ только онъ являлся къ Петѣ, сейчасъ же, подъ предлогомъ головной боли, уходила въ свою комнату и запиралась на ключъ вплоть до самаго вечера.
Въ одинъ изъ подобныхъ пріѣздовъ, когда Машѣ почему-то сдѣлалось особенно тоскливо, и когда она, по обыкновенію забравшись въ мезонинъ, молча прогуливалась тамъ изъ угла въ уголъ, раздался сильный лай дворовой собаки.
-- Что бы это значило?-- сказала сама себѣ дѣвочка.-- Діанка никогда не лаетъ такъ громко безъ причины,-- И, вставъ съ мѣста, подошла къ окну.
-- Кого я вижу!-- вскричала она всплеснувъ руками: -- вѣдь это папа!
Быстро спустилась дѣвочка съ лѣстницы и бросилась навстрѣчу къ высокому смуглому человѣку, одѣтому въ синій суконный кафтанъ, высокіе смазные сапоги и овчинную шапку.
-- Папа, голубчикъ, неужели это ты?