-- Да, Маша, это я,-- отвѣчалъ цыганъ, крѣпко цѣлуя Машу,-- я, моя дорогая, пришелъ взглянуть на тебя. Очень ужъ грустно стало, Машута, такъ долго ничего не знать о тебѣ. Но какъ ты выросла, пополнѣла, какая нарядная, настоящая барышня... отъ прежней Маши и тѣни не осталось; развѣ только одна косматая головка, да смуглое личико...
При словѣ косматая головка, Машѣ невольно припомнились слова Коли, она еще крѣпче прижалась къ отцу и горько, горько заплакала.
-- Ты плачешь, тебѣ худо можетъ быть жить здѣсь въ барскихъ хоромахъ? Любятъ, ли тебя, моя радость, берегутъ ли, не смѣются ли? Вѣдь на нашего брата, цыгана, господа порою смотрятъ Богъ знаетъ какими глазами, насъ даже и за людей не считаютъ, въ комнаты пустить боятся -- "стащутъ-молъ что нибудь, воры вѣдь, обманщики"... Скажи мнѣ, Маша, скажи всю правду, можетъ оттого и сердце мое такъ тосковало, что чуяло недоброе?
Слова эти еще больше растравили рану дѣвочки, но она не хотѣла огорчить отца и, едва сдерживая рыданіе, проговорила вполголоса.
-- Нѣтъ, папа, мнѣ здѣсь хорошо, меня всѣ любятъ, берегутъ, я плачу вовсе не отъ тоски...
-- А отчего же, дочка?
-- Отъ радости, что увидѣла тебя.
Цыганъ нѣжно обнялъ Машу, и взявъ ея маленькія ручки въ свою жилистую, загорѣлую руку, покрылъ безчисленными поцѣлуями. Увлеченная неожиданнымъ счастіемъ, Маша въ первую минуту не замѣтила, что Петя и Коля, проходя по двору, могли не только видѣть ея свиданіе съ отцомъ, но даже слышать разговоръ.
-- Здравствуй, Маша,-- окликнулъ Коля,-- вотъ какъ ты умѣешь привѣтливо встрѣчать гостей, когда захочешь...
Маша вздрогнула и обернулась; передъ нею стояли оба мальчика. Петя смотрѣлъ тревожно; онъ сейчасъ же узналъ Никифора, и первая его мысль была, что цыганъ вѣроятно пришелъ за тѣмъ, чтобы увести Машу. Коля, едва сдерживая насмѣшливую улыбку, съ любопытствомъ слѣдилъ глазами за малѣйшимъ движеніемъ дѣвочки.