-- Вы балуете ее,-- опять вмѣшалась госпожа Долина:-- развѣ можно сразу надавать столько превосходныхъ вещей?
-- Я считала себя въ долгу у моей крестницы; мы такъ давно съ нею не видались, что, надѣюсь, вы позволите мнѣ хотя немножко разсчитаться.
Говоря это, Елизавета Николаевна достала бѣлое батистовое платье, все отдѣланное вышивкою; оно было сшито по послѣдней парижской картинкѣ и очевидно стоило весьма дорого. Дашѣ даже и во снѣ никогда не снилось ничего подобнаго; она бережно положила платье на кресло, расправила складочки, встряхивала, любовалась имъ. Маша находилась тутъ же. Цѣлый день прошелъ въ бесѣдѣ о полученныхъ подаркахъ. Вечеромъ, послѣ чая, Маша ушла домой, а Даша, повторивъ уроки, легла спать; но такъ какъ дверь, ведущая изъ ея комнаты въ гостиную, гдѣ сидѣла Елизавета Николаевна и родители дѣвочки, была полуотворена то она волей-неволей должна была слышать все, что тамъ говорилось.
-- Кажется, уснула,-- начала Елизавета Николаевна:-- мы можемъ поговорить откровенно.
-- Да, что вы хотѣли сказать относительно ея?
-- Она насъ не услышитъ?
-- Нѣтъ, она навѣрно уже спитъ; впрочемъ, для большаго спокойствія, можно затворить дверь.
-- Не надо,-- отозвался господинъ Долинъ:-- комната Даши такая маленькая, если закрыть дверь, то тамъ будетъ очень душно. Даша, по всей вѣроятности, уже спитъ; въ ея годы сонъ приходитъ сейчасъ же, какъ только голова очутится на подушкѣ. Говорите совершенно покойно, въ чемъ заключается дѣло.
-- Да вотъ видите-ли: мужу моему и мнѣ недавно пришла мысль, не отдадите ли вы намъ Дашу на воспитаніе. Мы, какъ вамъ извѣстно, люди достаточные, дѣтей у насъ нѣтъ. Я употребила бы всѣ средства, чтобы сдѣлать изъ нея человѣка и обезпечить въ будущемъ. Вы же всегда, во всякое время, можете пріѣхать навѣстить ее и даже, по желанію, взять къ себѣ гостить на сколько времени захотите.
Госпожа Долина молча опустила голову; лицо ея выражало сильное волненіе,-- она видимо колебалась. Самъ Долинъ тоже ничего не говорилъ, а только медленно покручивалъ свои длинные усы. Минутъ пять царствовала въ комнатѣ мертвая, ничѣмъ ненарушимая тишина.