-- Вотъ видите ли, Елизавета Николаевна,-- заговорилъ наконецъ Долинъ первый: -- вопросъ этотъ для насъ слишкомъ серьезенъ; мы должны хорошенько подумать, и потому позвольте отложить окончательно отвѣтъ до завтра.
-- Хорошо, я готова ждать, но предупреждаю, что если вы не захотите согласиться на наше предложеніе, то впослѣдствіи навѣрное сильно покаетесь, потому что, оставивъ Дашу при себѣ, никогда не будете въ силахъ дать ей всего того, что она получила бы живя у меня.
-- Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи.
-- Вотъ то-то и есть; слѣдовательно, мнѣ кажется, долго раздумывать нечего. Впрочемъ, какъ хотите, я охотно соглашаюсь ждать не только до завтра, но даже и до послѣ-завтра, потому что намѣрена прогостить у насъ дня два, если не прогоните,-- добавила она шутя.
Затѣмъ разговоръ перешелъ на другой предметъ, который уже не интересовалъ Дашу. Она не слушала его, а облокотившись локтемъ на подушку, глубоко задумалась надъ словами крестной матери и, при одной мысли о предстоящей разлукѣ съ Машей, почти приходила съ отчаяніе.
"Нѣтъ, нѣтъ,-- говорила дѣвочка сама себѣ:-- на это я не могу согласиться, такъ и мамѣ скажу; безъ Маши мнѣ ничто не мило".-- И она проплакала почти до разсвѣта, дожидая съ нетерпѣніемъ утра, чтобы сообщить обо всемъ пріятельницѣ.
-- Что съ тобою, Даша?-- спросила ее послѣдняя, когда она, по обыкновенію, зашла за нею, отправляясь въ гимназію.-- У тебя красные глаза, ты плакала?
Дѣвочка, вмѣсто отвѣта, залилась горючими слезами.
-- Но, что же, наконецъ, такое случилось?-- допытывалась Маша, готовая сама расплакаться, глядя на слезы подруги.
-- Ахъ, Маша, пока еще ничего не случилось, но скоро... скоро, можетъ быть даже завтра, насъ съ тобою ожидаетъ большое горе!