-- А все-таки ты должно быть очень озябла,-- замѣтилъ Петя, оглядывая ея жалкіе лохмотья,-- въ особенности, я думаю ноги. Неужели у тебя нѣтъ башмаковъ покрѣпче?
-- Есть,-- возразила Маша, и съ гордостію вынула изъ кармана своего дыряваго платья пару разорванныхъ голубыхъ атласныхъ сапожекъ.-- Это мнѣ подарила одна барышня на прошлой недѣлѣ, но я берегу ихъ.
Лиза, слушая эти слова, едва удерживалась отъ смѣха, а Петя, не взглянувъ даже на сапожки, снова вступилъ въ разговоръ.-- Гдѣ же твой, братишка?-- спросилъ онъ, усаживаясь на окно.
-- Въ землѣ закопанъ...
-- Значитъ умеръ?
Маша кивнула головой.
-- Давно?
-- Нѣтъ, недавно.
Цыганка разсказала дѣтямъ подробно, какъ маленькій братишка, прохворавъ нѣсколько дней, вслѣдствіе сильной простуды, наконецъ умеръ; какъ мать ея плакала, скучала, какъ отецъ самъ смастерилъ изъ досокъ гробикъ, какъ Гришутку одѣли въ чистую бѣлую рубашку и закопали въ землю.
Дѣти слушали съ большимъ вниманіемъ, время летѣло незамѣтно; наступилъ часъ обѣда, на дворѣ уже начало смеркаться, а за Машей никто не приходилъ, но дѣвочка ни разу не вспомнила объ этомъ.