Пріѣхавшему тоже въ Москву Юрію было строго запрещено Антономъ Никаноровичемъ посѣщать ихъ домъ, точно также какъ и Андрею видѣться съ нимъ гдѣ бы то ни было.
Ириша нѣсколько разъ просила Андрея найти какое нибудь средство хотя однимъ словцомъ перекинуться съ ихъ молодымъ другомъ, но Андрей, доказывая сестрѣ совершенно логично невозможность ея требованія, наотрѣзъ отказался исполнить его.
Ириша плакала и тосковала; чѣмъ больше уговаривали ее окружающіе, тѣмъ выходило хуже... Анна Григорьевна, глядя на ея страданія, рѣшительно не знала что дѣлать, чѣмъ облегчить, чѣмъ успокоить свое дорогое, ненаглядное дѣтище, а Антонъ Никаноровичъ серьезно задумывался надъ тѣмъ, что, вслѣдствіе постоянныхъ слезъ, дочка можетъ подурнѣть, поблекнуть, и тогда дѣло не выгоритъ, не только уже относительно возможности сдѣлаться царскою невѣстою, а даже и относительно сватовства Нащокина. Эта неотвязная мысль преслѣдовала его всюду, онъ сталъ еще угрюмѣе, еще раздражительнѣе, относился къ домашнимъ сурово и при каждомъ удобномъ случаѣ явно выказывалъ Иришѣ свое неудовольствіе.
Однажды, когда на душѣ бѣдной дѣвушки было какъ то особенно тяжело и тоскливо, и когда она печально склонивъ хорошенькую головку, разсѣянно слушала сказки Игнатьевны, старавшейся этимъ хотя немного развлечь свою ненаглядную боярышню, дубовая дверь комнаты тихо скрипнула и на порогѣ показалась крошечная фигурка остриженной подъ гребенку и одѣтой въ шутовской костюмъ дѣвочки. Это была, такъ называемая, дурка-Танька, десятилѣтняя сиротка -- дурочка, которую боярыня Муханова у себя пріютила и которая играла въ домѣ роль шутихи, забавляя всѣхъ кривляньями, гримасами, да несвязными рѣчами.
, -- Тетенька-боярыня! заговорила она, прискакивая на одной ножкѣ передъ Анной Григорьевной,-- вели дѣдушку пустить, онъ сказку скажетъ, боярышнѣ пѣсенку споетъ, она плакать перестанетъ... ей будетъ весело, вотъ такъ! вотъ такъ!..
И, громко прищелкивая языкомъ, дурочка, съ хохотомъ, начала кувыркаться по полу. Сначала никто не обратилъ вниманія на ея безсвязныя рѣчи, но потомъ Игнатьевна, замѣтивъ, что она серьезно, съ настойчивостью чего-то добивается, подозвала ее къ себѣ и начала допытывать. Дѣвочка повторяла то же самое, затѣмъ, какъ бы разсердившись, что ея не понимаютъ, съ силою схватила старуху за руку, потащила къ двери и увела вонъ изъ горницы.
Прошло около десяти минутъ, старуха не возвращалась; наконецъ, дверь снова скрипнула и Игнатьевна показалась, въ сопровожденіи сгорбленнаго старика-странника, который, опираясь на толстый посохъ, тихо подошелъ къ Аннѣ Григорьевнѣ.
-- Дозволь, матушка-боярыня, слово молвить, сказалъ онъ, низко поклонившись.
Боярыня вопросительно взглянула на Игнатьевну и затѣмъ успокоенная сдѣланнымъ ей знакомъ, молча кивнула головою.
-- Слыхалъ я, что грусть-тоска закралась въ сердце твоей боярышни, продолжалъ, между тѣмъ, незнакомецъ почти шепотомъ,-- и есть у меня на то лекарство; скажу, коли хочешь, только пусть, окромя тебя, самой боярышни да старухи няни -- всѣ выйдутъ изъ горницы.