По наружному виду, впрочемъ, онъ оставался прежнимъ, близкимъ къ царю человѣкомъ; передъ нимъ точно также склонялся каждый, онъ управлялъ дѣлами государства... безъ него никто не смѣлъ рѣшить никакого важнаго вопроса!.. Но въ то же самое время онъ начиналъ инстинктивно чувствовать и понимать, что между нимъ и его питомцемъ порвалась та нравственная связь, которая нѣкогда ихъ такъ крѣпко связывала, и что царь-ребенокъ, къ которому онъ былъ приставленъ дядькою, теперь вдругъ сразу какъ-то выросъ, оперился, сталъ проявлять собственную волю, собственныя желанія...
-- Опустилъ крылышки ясный соколъ, сказалъ однажды Милославскій Антону Никаноровичу, пришедшему откланяться по случаю обратнаго отъѣзда въ деревню.
Антонъ Никаноровичъ на это замѣчаніе ничего не отвѣтилъ.
-- Ну, а твоя дочка что? продолжалъ Илья Даниловичъ, послѣ минутнаго молчанія.
-- Ничего, поправляется.
-- Да что съ ней такое было?
-- Самъ не знаю... хворь вдругъ такая прикинулась... простудилась, должно быть...
-- Простудилась, иронически повторилъ Милославскій,-- полно, такъ-ли?
Антону Никаноровичу но понравился тонъ, которымъ были сказаны эти послѣднія слова. Какъ бы сознавая ничтожество своего собесѣдника въ данное время и свою собственную силу, вызванную предстоящимъ бракомъ Ириши съ Нащокинымъ, онъ теперь болѣе чѣмъ когда либо рѣшилъ, что бракъ этотъ состоится во что бы то ни стало, и взглянулъ на Милославскаго такъ строго, что послѣдній невольно потупился.
-- Держи языкъ на привязи, дружище, сказалъ онъ,-- не сегодня-завтра узнаешь, за кого моя Ириша будетъ просватана.