Я рѣшительно не узналъ бы Крещатика. Посрединѣ широкой улицы, гдѣ прежде было невозможно никакое сообщеніе, проведенъ широкій каналъ съ днѣпровскою и дождевою водой и по немъ живехенько мелькали группы лодочекъ и маленькихъ пароходовъ. Очевидно, Крещатикъ сталъ судоходной улицей. Центральной почтовой конторы, гдѣ толпился когда-то народъ, изнемогавшій отъ ожиданія, не существовало, и письма, посылки и проч. корреспонденція принималась въ каждой будочкѣ на углу квартала. Тутъ-же былъ постъ городоваго, который повертывался, сидя на кругломъ табуретѣ, и помимо тысячи услугъ, оказываемыхъ этимъ блюстителемъ порядка, притомъ свободно объяснявшимся на всѣхъ языкахъ, онъ чинилъ также мелкія судебныя разбирательства разныхъ уличныхъ столкновеній. Не надо было ни вызова свидѣтелей, ни необходимаго числа судей, ни врученія повѣстки, и тяжущіеся и спорящіе были вполнѣ довольны скорымъ и необременительнымъ правосудіемъ его. Существовавшій 100 лѣтъ тому назадъ порядокъ откладыванія засѣданій до безконечности былъ давно забытъ и имена нашихъ прежнихъ мировыхъ судей вкупѣ съ предсѣдателями съѣздовъ стали исторической диковинкой, а протоколы прежнихъ судебныхъ засѣданій откапывались историками изъ архивовъ и читались какъ разсказы о троянской войнѣ или о похожденіяхъ Энея . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . -- Вмѣсто почты устроена была главная телефонная станція и въ этомъ благодѣтельномъ учрежденіи за какія-нибудь 5 копѣекъ каждый могъ втеченіе цѣлаго часа вести самую разнообразную бесѣду чуть-ли не со всѣми своими знакомыми. Вечеромъ въ особомъ отдѣленіи этой станціи были устроены мѣста за особую плату, сидя на которыхъ можно было прослушать любую оперу или драматическое представленіе въ одномъ изъ 20 городскихъ театровъ по выбору слушателя. Я записалъ себѣ два мѣста въ оперу и въ театръ "100-лѣтняго кіевскаго драматическаго общества" -- на всякій случай, разсчитывая не получить билета.
Любуясь красотами роднаго города, я почувствовалъ, наконецъ, аппетитъ и усѣлся за большимъ обѣденнымъ столомъ, разставленнымъ на широкомъ тротуарѣ подъ навѣсомъ ресторана 100-лѣтней фирмы "Семадени и К°". Столъ былъ накрытъ болѣе чѣмъ на сто персонъ и тутъ сидѣли лица всѣхъ націй и профессій. Кушанья были самыя разнообразныя и между прочоми деликатесами я прочелъ на карточкѣ: "откормленный щенокъ подъ хрѣномъ" и "сосиски изъ собачьей начинки". Такія блюда меня крайне удивили: я, конечно, не сообразилъ, что за сто лѣтъ вкусы настолько могли измѣниться, а запросъ на жизненные продукты такъ увеличиться, что давно уже самые несъѣдобные матеріалы стали свободно перевариваться въ человѣческомъ желудкѣ. Мое предубѣжденіе противъ собачьяго мяса всячески старался разсѣять услужливый гарсонъ ресторана. Онъ убѣждалъ меня, что это одно изъ самыхъ деликатныхъ блюдъ, а сидѣвшій около меня какой-то историкъ сообщилъ мнѣ, какъ замѣчательный историческій курьезъ, что давно когда то, "въ прошломъ столѣтіи, вообразите, люди были такъ глупы, что одинъ какой-то колбасникъ привлекъ къ суду одну газету за то, что его подозрѣвали въ приготовленіи колбасъ изъ собачьяго мяса!.. Можете себѣ представить, какіе дикари были!.." -- заключилъ свой разсказъ историкъ, и въ моей головѣ случайно шевельнулось воспоминаніе о какомъ-то торжественномъ судилищѣ, о столѣ, покрытомъ краснымъ сукномъ, о допросахъ подсудимаго и о грандіозномъ процессѣ по дѣлу "о собачьихъ колбасахъ". Тѣмъ не менѣе, я все-таки не рѣшился испробовать этого деликатеса, за что и былъ прозванъ отсталымъ человѣкомъ "временъ Катковщины и брани Незнакомца",-- таково было выраженіе, замѣнившее извѣстныя слова Чацкаго. Пообѣдавъ кое-какъ, я хотѣлъ потребовать стаканъ вина, но гарсонъ усмѣхнулся и посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ, принимая меня, вѣроятно, за выходца съ того свѣта.
-- "Да развѣ здѣсь можно пить?" -- удивленно спросилъ онъ.
-- "А гдѣ-же?".
-- "Пожалуйте въ общественный кабакъ. Тамъ, если получите разрѣшеніе, можете выпить".
Смутно припомнилъ я изъ исторіи, что сто лѣтъ назадъ у насъ шелъ вопросъ о питейной реформѣ, и отправился воочію убѣдиться въ полезности цѣлаго ряда мѣропріятій противъ пьянства. Пройдя нѣсколько кварталовъ, я увидѣлъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ когда-то былъ ресторанъ Біанки, правильной архитектуры казённое зданіе, на которомъ красовалась вывѣска: "Общественный поднадзорный кабакъ". У дверей меня встрѣтилъ чиновникъ, у котораго на груди его кафтана, отороченнаго галуномъ, красовался серебряный знакъ, изображавшій полуштофъ, въ цѣпкѣ изъ дубовыхъ листьевъ. Онъ тотчасъ потребовалъ мой документъ, спросилъ о моихъ лѣтахъ, степени матеріальнаго обезпеченія, о томъ, женатъ ли я и имѣю-ли дѣтей и, попросивъ росписаться въ книгѣ, выдалъ 3 контромарки: одну на рюмку очищенной, другую -- на стаканъ бѣлаго и третью -- на стаканъ краснаго вина. Контромарки эти я предоставилъ другому чиновнику, у котораго на знакѣ была изображена уже цѣлая бочка. Эта особа перечеркнула каждую контромарку крестообразно, подписала годъ, число и мѣсяцъ и дала мнѣ ордеръ къ кассиру, которому я внесъ деньги: 40 к. за рюмку водки и по 10 к. за вино, и послѣ этого, прійдя въ распивочное отдѣленіе, получилъ желаемыя порціи въ трехъ клейменныхъ посудахъ, поставивъ которыя около себя, усѣлся за читальный столъ, на которомъ лежали исключительно книжки душеспасительнаго содержанія, а на стѣнахъ были развѣшаны картинки, представлявшія пагубныя послѣдствія пьянства. Картинки были весьма поучительныя. Тѣмъ не менѣе, въ распивочной было очень много народу и нѣкоторые валялись уже подъ столомъ. За ними ухаживали прекрасныя сестры милосердія изъ дамъ высшаго круга; онѣ прикладывали больнымъ примочки изъ нашатырнаго спирта, дѣлали различныя подкожныя впрыскиванія, а безнадежно пьяныхъ на носилкахъ сваливали, какъ дрова, въ особое помѣщеніе.
Я никакъ не могъ понять, какимъ образомъ, при такомъ усиленномъ надзорѣ, могли существовать такія безобразныя случайности. Дѣло оказалось очень просто: записные пьяницы приглашали съ собою въ кабакъ людей, ничего не пьющихъ, поручая имъ брать на себя контромарки, а въ распивочныхъ отбирали отъ нихъ полученныя порціи, предоставляя имъ надъ пустыми стаканами читать душеспасительныя сочиненія. Законъ, очевидно, не предусмотрѣлъ этого обхода и впредь до созыва новой комиссіи свѣдущихъ людей дѣло оставалось въ томъ-же положеніи.
Прогрессъ въ этомъ отношеніи меня не особенно утѣшилъ и я къ вечеру поспѣшилъ въ театръ. Тутъ... опять случай удивительный! Можете себѣ представить, что не смотря на то, что протекло цѣлое столѣтіе, я узналъ сразу все тотъ-же нашъ ветхій городской театръ. Снаружи онъ остался почти безъ всякихъ перемѣнъ, если не считать двухъ витыхъ лѣстницъ, которыя вели съ улицы прямо на крышу и оттуда чрезъ большія отверстія на галерку. Мое удивленіе было еще больше, когда я узналъ, что театръ содержится все подъ тою-же фирмою г. Сѣтова, монополія котораго очевидно прошла черезъ цѣлое столѣтіе. Конечно, почтеннаго Іосифа Яковлевича уже около 75 лѣтъ какъ не существовало на свѣтѣ и въ большомъ фойе я узналъ только его фигуру, высѣченную изъ мрамора. Онъ привѣтливо улыбался и дѣлалъ масляные глазки. Его фигура возвышалась надъ группами пирамидъ, изображавшихъ многихъ лучшихъ нашихъ русскихъ композиторовъ. Вспомнилось мнѣ, что почтенный Іосифъ Яковлевичъ не имѣлъ наслѣдниковъ мужскаго пола и поэтому я опять удивился, какъ могла просуществовать его фирма. По наведеннымъ справкамъ оказалось, что дума, въ благодарность г. Сѣтову за доставленныя имъ 100 лѣтъ тому назадъ истинно-эстетическія наслажденія опереткой "Боккачіо", а также и пріѣздомъ знаменитой Сары Бернаръ, упрочила его монополію на содержаніе театра на 100 лѣтъ и постановила, чтобы послѣ его смерти аренда перешла въ женскую линію той же семьи. У г. Сѣтова, какъ гласила исторія театра, было семь дочерей, и нынѣ содержателемъ театра былъ внукъ младшей изъ его 7-ми дочерей, который также сохранилъ фамилію Сѣтова. Театръ былъ старенькій, совсѣмъ ветхій и никакихъ измѣненій въ немъ или приспособленій отъ пожаровъ я не нашелъ, кромѣ упомянутыхъ лѣстницъ и распоряженія о воспрещеніи входа за кулисы. Но войдя въ первую изъ ложъ, я чуть было не вступилъ въ большую деревянную кадку съ водой, стоявшую у самой двери. Такія-же кадки поставлены были во всѣхъ ложахъ и вода въ нихъ мгновенно напускалась посредствомъ водопроводныхъ трубъ при самомъ поднятіи занавѣса. Осмотрѣвъ помѣщеніе театра, я съ удивленіемъ прочелъ на одной ложѣ старинную фамилію "Чернышева" и удивился, замѣтивъ около дверей ложи двухъ здоровыхъ гайдуковъ, охранявшихъ входъ. Мнѣ сообщили, что въ память какого-то процесса о вытѣсненіи г. Чернышева сто лѣтъ тому назадъ изъ этой самой ложи неугомоннымъ г. Сѣтовымъ, послѣ того какъ его за этотъ дерзкій проступокъ подвергли заключенію въ одиночной башнѣ, ловкому адвокату г. Чернышева удалось раздобыть такой документъ, который упрочивалъ права всего поколѣнія Чернышевыхъ на пользованіе ложей еще на сто лѣтъ, а для большей прочности этого права владѣлецъ ложи выхлопоталъ отъ города особую почетную стражу охранителей. Въ театрѣ въ этотъ вечеръ шла для праздника оперетка подъ названіемъ: "Не любо -- не слушай, а врать, не мѣшай!"
(Заря 1884 г.).