Получилъ я записку слѣдующаго содержанія: "Очень вы даже любопытно описываете, какъ на этихъ самыхъ журфиксахъ господа кавалеры и дамы балуются, а потому, не отставая отъ вѣка, и мы учредили у себя по пятничкамъ таковые же журфиксы. Прошу пожаловать на чашку чая и чисто русское угощеніе съ "выпишникомъ. Вашъ покорный слуга Фридрихъ Шпице". Зная широкую, чисто русскую натуру Фридриха Вильгельмовича Шпице, я сообразилъ, что угощенье будетъ солидное и выпивка, или, какъ говорилъ фридрихъ Вильгельмовичъ, "выпишникъ" -- тоже солидный, а потому надо было подготовить себя. Фридрихъ Вильгельмовичъ любитъ пожить въ свое удовольствіе и большой гастрономъ. Разъѣзжая днемъ по городу, я нѣсколько разъ встрѣчалъ его на Крещатикѣ то подъѣзжавшимъ, то отъѣзжавшимъ отъ магазина Матохина, при чемъ его экипажъ -- семейная коляска -- нагружался всякими бакалейными товарами.
-- Будете, конечно?-- весело крикнулъ онъ мнѣ.
-- Какъ же-съ, непремѣнно.
-- А я вотъ московской телятины никакъ не могу достать. Вы знаете, какъ у меня лежитъ сердце къ Москвѣ и я ужасно люблю кушать хорошій кусокъ московской телятины,-- а здѣсь одинъ только Терье выписываетъ ее къ обѣду для г. Данцигера, да нѣмцы въ "Древней Руси" у Дьякова кушаютъ ее на своихъ вечерахъ.
Я всегда зналъ, что у Фридриха Вильгельмовича чисто русскіе вкусы, но никогда не замѣчалъ въ немъ особеннаго пристрастія къ Москвѣ, такъ что и его усердные поиски за московской телятиной мнѣ показались подозрительными, или по крайней мѣрѣ я никакъ не могъ объяснить себѣ причину охватившей его симпатіи. Однако Фридрихъ Вильгельмовичъ тотчасъ вывелъ меня изъ этого недоумѣнія.
-- Ахъ, батюшка, вы не были на нашемъ обѣдѣ при открытіи купеческаго собранія. Какъ не стыдно, стыдно вамъ!
Надо замѣтить, что совершенно обрусѣвшій Фридрихъ Вильгельмовичъ, не смотря на то, что прожилъ въ Россіи ровно 50 лѣтъ, все-таки въ нѣкоторыхъ оборотахъ рѣчи и въ словахъ давалъ чувствовать свой германизмъ. Онъ продолжалъ меня укорять:
-- Но вы знаете, вы понимаете, какую прекраснѣйшую рѣчь сказалъ Густавъ Ивановичъ и какъ онъ это хорошо выражался въ своей прекраснѣйшей рѣчи, что "нашъ дорогой и родной Кіевъ,-- нашъ праматерь отъ всѣхъ городовъ долженъ соединяться съ русскимъ сердцемъ,-- съ Москва!" Это было прекрасно, превосходно произнесено. Дѣйствительно наше сердце -- Москва!
Послѣ этихъ восторговъ Фридриха Вильгельмовича для меня совершенно понятно стало, что охватившій его морквидизмъ слѣдуетъ приписать вліянію рѣчи Густава Ивановича, и я уже нисколько не удивлялся, что онъ гоняетъ по всему городу, розыскивая московскую телятину. Я посовѣтовалъ ему попросить самого Данцигера подѣлиться съ нимъ московской телятиной, если онъ не всю ее съѣлъ.
Въ это время два дюжихъ парня выносили отъ Матохина чудовищныхъ размѣровъ рыбу, породы которой я никакъ не могъ опредѣлить, и полюбопытствовалъ спросить Фридриха Вильгельмовича: что это за чудище?