Недовольный моимъ отказомъ взять на. себя дѣло, онъ вышелъ, кряхтя и вздыхая. По его уходѣ я задумался надъ всей этой исторіей: невѣрность жены и разрушеніе семьи -- отъ скуки и подъ вліяніемъ аріозы "Демона": "И будешь ты царицей!.." Я пересмотрѣлъ еще разъ книжку "Вопросительнаго знака" "О женщинахъ" и нашелъ тамъ очень вѣрный взглядъ Альфонса Кара, который находитъ, что большинство женщинъ умираетъ не отъ какой-либо иной болѣзни, какъ отъ скуки. Она и старѣетъ скорѣе, и начинаетъ болѣть, какъ скоро ею перестаютъ интересоваться. Далѣе совершенно основательно замѣчаетъ авторъ изслѣдованія, что женщина никогда не проститъ мужу двухъ вещей: сна и занятія дѣлами. Есть таки очень много вѣрныхъ сужденій въ этой книжкѣ, которой я какъ-то вскользь коснулся" въ одномъ изъ моихъ фельетоновъ. Прочтите интересный процессъ доктора Шепетовскаго, разбиравшійся на-дняхъ въ петербургскомъ окружномъ судѣ, и тамъ, въ совсѣмъ интеллигентной средѣ, вы усмотрите разладъ въ семьѣ, который развѣ только и объясняется тѣмъ, что жена заскучала.
Пришелъ ко мнѣ Недовольцевъ и, заставъ меня надъ размышленіями о вѣроломствѣ женъ, по обыкновенію, сплюнулъ отъ негодованія, заявивъ, что всѣ женщины вообще "ужасная дрянь" и онъ рѣшительно не понимаетъ, какъ это про нихъ все еще пишутъ книжки и "этому самому женскому вопросу" посвящаютъ цѣлые столбцы въ серьезныхъ столичныхъ газетахъ.
-- А я вотъ влюбился, продолжалъ онъ, таки на самомъ дѣлѣ влюбился. Но не въ женщину, разумѣется, поспѣшилъ юнъ прибавить.
-- Такъ въ кого-же?
-- Въ Спасовича?... Что за прелесть!
Тутъ Недовольцевъ передалъ весь восторгъ, который произвелъ на него этотъ патріархъ нашей адвокатуры своею рѣчью по чиншевому дѣлу графа Браницкаго.
-- Нельзя не влюбиться. Это не рѣчь, а это настоящій концертъ, и никакой иной, а именно рубинштейновскій: то громъ и буря поразительныхъ по своей силѣ и вѣскости доводовъ, которыми онъ просто ослѣпляетъ, поражаетъ умъ человѣческій, рабски подчиняетъ его своей силѣ и могуществу, то тихая, ласкающая слухъ, льющаяся прямо въ сердце истина, съ которой также невозможно не согласиться, которую нельзя не принять съ любовью, съ радостью,-- такъ она свѣтла, такъ ясна эта истина по своей простотѣ, такъ доступна пониманію каждаго. И какъ мило ее преподноситъ этотъ сначала суровый на видъ, но дѣлающійся потомъ такимъ мягкимъ, добродушнымъ, увлекательно веселымъ,-- сгорбленный старичекъ, такъ ласково глядящій сквозь свои очки и на судей, и на противника,-- точно онъ гладитъ по головкѣ своихъ дѣтей и въ милой шуткѣ разъясняетъ имъ великую тайну всякой премудрости законовъ: польскихъ и шведскихъ, и шлезвигъ-голштинскихъ, и мекленбурго-шверинскихъ, и Speculum Saxonicum, магдебурскаго, бранденбурскаго и чуть ли не арабо-магометанскаго права... Что за память! какая техника! Года, числа и имена сыплются такими нескончаемыми трелями, столько учености выкладывается передъ изумленными слушателями, что кажется, будто подъ тяжестью книгъ сломались полки какой-нибудь исторической библіотеки и на васъ летятъ съ раскрытыми страницами тысячи томовъ и манускриптовъ.
Всѣ неровности рѣчи, этотъ полонизмъ и другіе органическіе недостатки, въ которыхъ упрекаютъ знаменитаго мужа и первокласснаго оратора,-- по моему мнѣнію, именно и составляютъ его неотразимыя качества и достоинства. Это именно -- высокая концертная музыка, богатая по фантазіи и замыслу соната съ тысячью переходовъ и переливовъ; здѣсь бездна огня и энергіи, и чувства, и поэзіи,-- а не то, что какой-нибудь гладкій, ровненькій опереточный мотивъ. Въ такой формѣ рѣчи -- порывистой, неровной, но высокой по своему смыслу и образности,-- всегда больше убѣдительности.
Подъ такую рѣчь ужъ не вздремнешь ни на секунду, какъ-бы долго она ни длилась: вниманіе всегда возбуждено, умъ ежеминутно поражается доводами блестящѣе, сильнѣе одинъ другого.
Недовольцевъ такъ очарованъ этой рѣчью, что не перестаетъ передъ зеркаломъ простирать руки, махать со всей силы головой и выкрикивать на разные голоса: Speculum Saxonicum!