Прежде всего, спросите себя просто: в чем заключаются все злоупотребления? в чем суть преступления? В том, что чиновники по уговору с купцами утаивали часть товаров и причитающуюся с них пошлину делили между собою. Ведь больше ни в чем? Конечно, так. Что же все остальное, ими сделанное? Какое еще особое преступление они совершили? Прокурор говорит: они прятались, лгали, писали эту ложь. Да ведь это только способ, только улики! Ведь иначе им и невозможно было действовать! Ведь если показать в очистке весь товар, то за весь придется и пошлину отдать. Как же иначе утаить? А раз утаил, говорят: особое преступление - подлог! Я бы спросил обвинителей: как возможно обойтись в настоящем преступлении без канцелярской лжи? Может быть, они придумают. Правда, есть способ: погрузить товары прямо в вагоны, минуя таможню, увести их нагло, открыто. И представьте: да, это преступление будет легче, потому что там не будет подлога. Но разве в этом есть какая-нибудь разумная мысль? Разве вообще преступление мыслимо без лжи? Жена, которая изменяет мужу, должна сказать, что едет в церковь или к знакомым, когда едет в Сокольники. Вор, несущий шубу мимо городового, должен ему, на случай расспросов, соврать. И нельзя видеть в каждом случае два преступления: измену мужу и ложь перед ним, кражу и ложь перед начальством.
Наконец, почти все подлоги, сделанные в настоящем случае, обусловлены были тем, чтобы не вовлекать в преступление лишних досмотрщиков - этих простых людей. И следует сказать "спасибо" подсудимым, что они оберегались соблазнять "малых сих". Лучше испортить казенную бумагу, чем испортить честного простолюдина.
Чем объяснить беспощадную откровенность о себе Айканова? Рисовкой? Нет, он слишком незатейлив. Самобичеванием? Нет, он нисколько не драматичен. Или цинизмом? Но цинизм смакует зло, щеголяет им, а Айканов повествует спокойно, сдержанно и просто как свидетель. Или, быть может, он прислуживается перед судом, чтобы с ним обошлись помягче? И этого не видно, потому что нет никаких ухищрений - ни самовосхвалений, ни боязни перед некоторыми грозными пунктами обвинения.
Что же это такое? В ответ имеется одно слово: "чистосердечие". Именно таково и должно быть покаяние - не театральное, а простое и задушевное раскаяние мытаря. Здесь именно слышится в словах Айканова, что теперь сердце его чисто, что он очнулся от прошлого и о прежних прегрешениях может говорить с тем невольным спокойствием, с каким говорится обыкновенно о давних покойниках! Айканов здесь обмолвился, что он религиозен. И это заметно: исповедниками своими считает он своих судей. Он рад случаю раскрыться. Потребность вывалить перед судом весь свой грех без остатка поднялась в его душе. Перед расставанием, быть может, с родными, с друзьями, с обществом, он желал, чтобы все видели, каков он был и каким он стал. И я думаю, все согласятся, что он пришел сюда лучшим, ибо только после долгой нравственной работы над собой можно отрешиться от преступления до степени той простой правдивости, с которой Айканов разоблачает историю своего падения.
И вот не за то, что Айканов сознался - это был его тяжелый гражданский долг, и не за то, что он, быть может, косвенно помог раскрыть это дело в отношении других, - он об этом вовсе не думал, потому что прежние соучастники в преступлении теперь уже - товарищи по несчастью, а он ничьей беды не желает. Нет! За то, что Айканов успел осудить свои проступки своим внутренним судом, что он очистился от "всякия скверны", что он уже достиг важнейшей цели наказания, исправления, и предстал сюда лучшим, - во имя всего этого, я полагаю, вы не откажете уготовать Айканову и несколько лучшее будущее.
[ Айканову дано было снисхождение, и дальнейшая участь его была еще смягчена в путях монаршего милосердия.]
Опубликовано: Андреевский С.А. Защитительные речи. СПб., 1909.