Видал ли кто-нибудь, в какие бы то ни было часы дня или ночи, такую "трудовую" улицу в Петербурге, при вступлении в которую его бы охватил слитный неистовый гул и грохот, описанный поэтом? Как все улицы Петербурга, более или менее удаленные от центра, подобная трудовая улица обыкновенно представляет из себя наружный вид холодного благообразия, порядка и сравнительной безлюдности. И читатель невольно раздражается неправдой...
Этот дешевый эффект -- стращать фальшивыми звуковыми впечатлениями -- составляет слабую струнку Некрасова. Мы укажем еще одно место в "Русских женщинах", т.е. уже не в сатире, а в поэме. Княгиня Трубецкая разговаривает с мужем на свидании в Петропавловской крепости. И вдруг говорит:
"О, милый! что сказал ты? Слов
Не слышу я твоих.
То этот страшный бой часов,
То крики часовых!"
Возможно ли, чтобы меланхолический звон курантов и оклик часового сочетались в такой оглушительный звук, который бы не позволил расслышать слов собеседника на самом близком расстоянии, в уединенной камере? Чего другого, а тишины в Петропавловской крепости, кажется, достаточно. Таких безвкусных пересолов у Некрасова найдется много. Шарж в описаниях, в сравнениях портит иногда самые дивные страницы. Например, в "Тишине", после прекрасного и поэтического воззвания к родине, поэт описывает поля с рожью колосистой, лес -- и вдруг, выехав на дорогу, радуется, что "пыль не стоит уже столбами, прибитая к земле слезами рекрутских жен и матерей". Этот невообразимый дождь, освеживший большую дорогу, -- совершенно нестерпим.
Возвращаясь к сатирам, надо сказать, что в них все-таки виден огромный талант Некрасова. В больших сатирах ("Кому холодно -- кому жарко", "Газетная", "Балет", "Герои и современники", "Медвежья охота" и др.) Некрасов возвысил стихотворный фельетон до значения крупного литературного произведения. Оригинальная мозаика этих причудливых очерков содержит превосходные этюды Петербурга того времени. Здесь постоянно сменяется крикливая карикатура -- верным и живым образом, желчная ирония -- задушевным словом, журнальная проза -- неожиданной поэтической строфой. Так, после указанного нами описания "трудовой улицы" следует нежное лирическое обращение к столичным детям-труженикам; после невероятно трагических приключений чиновника, погоревшего четырнадцать раз, встречается знаменитая трогательная строфа о приметах, по которым можно разыскать могилу писателя и учителя; в "Балете" есть полное грусти, набросанное живыми красками описание рекрутского обоза; в "Героях времени" -- множество метких куплетов о современных деятелях и учреждениях, например блестящее юмором изображение окружного суда: "На Литейной такое есть здание..." и т.д. И всегда, при всем разнообразии сюжетов и пестроте изложения, вы слышите бессменно звучащую ноту протестующего гражданина, который ни на минуту не забывает своей боевой позиции. В этих мемуарах необычайно умного человека и притом искусного версификатора, рассыпано много такого, что еще долго будет подмывать и трогать людей реформенного периода и их преемников.
О поэмах Некрасова мы уже отчасти говорили. В них повторяется то же чередование поэзии и прозы, перемешанных, как суша с водою, в хаосе. Разделять их, указывать подробности мы не станем. Остановимся на "Русских женщинах" -- самом неудачном и поучительном произведении Некрасова. Здесь он виден весь насквозь с своей закулисной искусственной работой и слабым художественным чутьем. Некоторые крупные недостатки были уже нами указаны. Но и в целом, это -- вещь от начала до конца прозаическая. План поэмы весьма нехитрый: в первой части описывается долгий и мучительный путь княгини Трубецкой в Сибирь; во второй, чтобы избегнуть повторений, прибытие другой героини, княгини Волконской, на каторгу, самая каторга и свидание обеих жен с мужьями. Для размазывания повествования Некрасов поручает княгине Трубецкой переживать свои собственные путевые впечатления в Риме, а княгине Волконской -- в Крыму. Княгиню Трубецкую он даже заставляет уже прямо à la Некрасов переноситься мыслью из Ватикана на Волгу, к бурлакам. Пользуясь биографией Пушкина и онегинской строфой о ножках, Некрасов на минуту показывает нам тень великого поэта рядом с Волконской. Но этот образ вышел бесцветным. Автору "Ариона" и "Послания в Сибирь", -- восприимчивому, как порох, свободолюбивому, светлому и (непростительно забывать) гениальному Пушкину -- Некрасов влагает в уста водянистые стихи, несколько приглаженные "ради формы" и богато уснащенные архаизмами: "сей", "хлад", "пенаты отцов", "сени домашнего сада", "осушатся полные чаши" и т.п., как будто этот старинный язык, от которого сам Пушкин так рано отстал, был характерною чертою его поэзии. Один из критиков, благоприятных Некрасову, объяснял неудачу "Русских женщин" тем, что здесь Некрасов вышел из своей привычной сферы. Едва ли это так. Политическая ссылка -- тема вполне некрасовская. Его постоянно тянуло к этому сюжету, но и в приторном рассказе "Дедушка", и в поэме "Несчастные" (где есть превосходное описание петербургского утра) -- фигуры ссыльных ему не удавались. Вернее, что Некрасову недоставало настоящего творчества, умения понять и воспроизвесть минувшее время, исчезнувшие характеры; а для изображения судьбы Волконской и Трубецкой требовался еще и настоящий лиризм, чувство глубокое и простое, чуждое пафоса и риторики. Всего этого не было у Некрасова. Голые факты из жизни двух декабристок всегда будут производить более трогательное впечатление, чем затейливые узоры, расписанные Некрасовым на их основе. А сострадание к ссыльным глубже и сильнее, чем во всех измышлениях Некрасова, звучит в следующих простых словах Пушкина:
Во глубине сибирских руд