Недоимку! -- Кувыркаться
Начинаю перед ним... и т.д.
"Ночлеги". III. У Трофима
Итак, Некрасов мог и сам не подозревать, что в указанных нами случаях он пишет рифмованную прозу. В его время в деле поэзии (вообще разжалованной) не придавали особенного значения соответствию между формой и содержанием. Главное было -- содержание. А стихотворная форма была все-таки пригоднее для распространения содержимого в публике; стихи короче, они не утомляют и, по своей складности, легче запоминаются; многие обрадовались, что могут читать стихи, как газету; читатели поощряли Некрасова, и он охотно верил, что его стихи "живее к сердцу принимаются", чем пушкинские ("Поэт и Гражданин"). Некрасов стал этому поддаваться и затем надолго приучил русскую публику требовать от стихов прозы. Он повлиял и на всех начинающих поэтов последующего периода: никто из них не избег журнального языка и деловой обстоятельности в самых лирических по замыслу пьесах. "Но в чем же тут беда? -- спросят нас. -- Поэт высказал все, что ему было нужно сказать; все его прекрасно поняли и полюбили. Чего же больше?.." Никакой беды, конечно, нет и победителей не судят. Но все должно быть поставлено на свое место, и мы только утверждаем, что во многих случаях высшая, музыкальная форма речи была обращена Некрасовым на дело, не свойственное ее природе, или была пущена в ход неумело, с непониманием внутренних законов этого искусства, и потому для этих вещей наступит расплата, как за всякое насилие природы: в поэзии они жить не будут, это была поэзия обиходная, удешевленная для всеобщего употребления, поэзия-аплике, мельхиоровая; политура с нее местами уже сходит и со временем сойдет совсем. Что делать! Поэзия так создана, что она живет только в формах, неразрывно слитых с ее содержанием; иначе неминуемо последует разложение.
Нам могут возразить: но ведь может быть поэзия и в произведениях, написанных прозою; сколько, например, поэзии в прозе Лермонтова, Тургенева, Гоголя, и если некоторые некрасовские пьесы, при обращении их в прозу, ничего не теряют, то признайте же за ними поэзию, по крайней мере в этой, не стихотворной форме. Но тут опять выступают свои непреложные законы каждого искусства. Несомненно, что и в прозаической форме может содержаться бездна поэзии. Такую прозу можно перелагать в стихи с условием, чтобы стихи внесли нечто новое, чего недостает прозе -- окрылили скрытый в ней напев, соответствовали бы по своей мелодии настроению подлинника, как музыка на слова романсами таким образом, хотя бы несколько расцветили, своеобразно украсили оригинал. Но если вы сделаете обратный прием, т.е. если первообраз, по замыслу автора, написан стихами, а вы эти стихи переложите в прозу и не только ничего не потеряете, но, напротив, иногда выиграете, то будьте уверены, что это стихи весьма неважные.
Конечно, помощью такого опыта переложения, реакцию на прозу даст только известная часть произведений Некрасова. Но зато этот опыт (давно, впрочем, известный) -- непогрешим, и если что потеряет в прозаическом переложении, то знайте, что там-то именно большею частью и есть поэзия. И такой поэзии останется у Некрасова еще очень много, -- поэзии сильной и самобытной.
Предлагаемая нами экспертиза, если вы к ней прибегнете, покажет вам, что Некрасов по преимуществу является истинным поэтом в тех случаях, когда он излагает народные темы народным говором ("В дороге", "Зеленый шум", "Коробейники", "Влас", "Кому на Руси жить хорошо", "Крестьянские дети" и т.д.) или когда он пишет литературным языком пьесы без тенденции ("Рыцарь на час", "Тишина", "Саша", "Буря", личные стихотворения и проч.).
Впрочем, обратимся к подробностям.
III
Нередко впадая в грубые диссонансы, не особенно чуткий к поэтическим тонкостям, Некрасов, однако, благодаря своей необычайной даровитости, открыл для русской поэзии новые звуки, новые оригинальные формы. Он был к тому вынужден временем. Время "Искры", Оффенбаха и великих реформ -- глумления над старым и созидания нового -- это время требовало, чтобы поэзия, если она желала иметь слушателей, понизила свой тон, опростилась. Некрасов приспособился к этому трудному положению. Он извлек из забвения заброшенный на Олимпе анапест и на долгие годы сделал этот тяжеловатый, но покладистый метр таким же ходячим, каким со времени Пушкина до Некрасова оставался только воздушный и певучий ямб. Этот облюбованный Некрасовым ритм, напоминающий вращательное движение шарманки, позволял держаться на границах поэзии и прозы, балагурить с толпою, говорить складно и вульгарно, вставлять веселую и злую шутку, высказывать горькие истины и незаметно, замедля такт более торжественными словами, переходить в витийство. Этим размером, начиная со вступительной пьесы "Украшают тебя добродетели...", написано большинство произведений Некрасова и потому за ним осталось прозвание некрасовского размера. Таким способом Некрасов сохранил внимание к стихам в свое трудное время, и хотя бы уже за одно это ему должны сказать большое спасибо эстетики, потерпевшие от него столько кровных обид. Затем унылые дактили также пришлись по сердцу Некрасову: он их также приголубил и обратил в свою пользу. Он стал их сочетать в раздельные двустишия и написал такой своеобразной и красивой музыкой целую поэму "Саша". Некоторый пуризм, которого держались в отношении народной речи Кольцов и Никитин, был совершенно отброшен Некрасовым: он пустил ее всю целиком в поэзию. С этим, подчас весьма жестким материалом, он умел делать чудеса. В "Кому на Руси жить хорошо" певучесть этой совсем неочищенной народной речи иногда разливается у Некрасова с такой силой, что в стремительном потоке напева совершенно исчезают щепки и мусор. В рифмах вообще Некрасов был искусен и богат; но особенного богатства он достигал в простонародных мотивах. Лучшим примером тому может служить "Влас". Короткие строчки "Коробейников" так и блещут чистыми, складными созвучиями.