Это письмо заинтересовало меня по чрезвычайно характерному соединению на этот раз всех возможных мотивов для отвода от меня. Как видите, здесь приведены два обвинения, о которых я уже говорил (поэзия, отсутствие заботы об оправдании), и, кроме того, добавлено еще третье: холодность.

Вполне принимаю это третье обвинение. Я шел сознательно к тому, чтобы его заслужить. Я знал, что люди, не испытавшие на себе тягостей уголовной защиты, или праздные зрители судебной залы, или, наконец, поверхностные и шаблонные адвокаты осудят меня за недостаток "пафоса". Но, по правде сказать, ни одним из этих трех мнений я нисколько не интересовался. Я слишком ясно видел, что для пользы дела нет более верного пути, как тот, которого я решил держаться. Сейчас перейду к подробным объяснениям, но позвольте ранее привести отзыв обо мне Спасовича, совершенно противоположный тому, который был провозглашен в упомянутом письме. На обеде после Крожского дела, когда чествовались участники процесса, Спасович, обращаясь ко мне, сказал: "Примите нашу благодарность, дорогой, чувствительный, нервный Сергей Аркадьевич! Вы обладаете чудною способностью эмоционировать и, так сказать, из камней исторгать слезы..." ("Застольные речи", Спасович. Лейпциг, 1903). Спасович множество раз меня слушал, он читал все мои речи. На его авторитет, кажется, можно мне сослаться.

Но как же мне помирить оба эти отзыва?

Думаю, что те ценители мои, о которых говорится в письме, смешивают две совершенно различные способности: самому плакать или вызывать слезы у других, самому задыхаться и кипеть от волнения или подымать тревогу в чужих сердцах...

А ведь заурядная публика действительно всегда это смешивает и всегда так судит. Если защитник "пускает слезу" в голос, то "уголовная дама" сейчас же начинает сморкаться и думает: "Какая у него душа!" Если адвокат вдруг затараторит, по выражению Пассовера, как "истерический барабан", и в течение целого часа, без передышки, нагородит всякой цветистой чепухи, сам не сознавая, что он произносит, но сделает это со страстью и с чисто актерским негодованием, то публика, присутствующая только на прениях, непременно в конце ошалеет и скажет: "Вот сила! Чего только не может сделать со своими слушателями этот человек!"

Но мы-то, стоящие у самых источников ожидаемого приговора, мы, говорящие непосредственно перед судьями и читающие в их глазах, мы должны же сознаться, что вся эта "манера" годится только для шума, для рецензентов да для ловли неопытных клиентов из публики, но вовсе не для самих судей...

Напротив. Не только судей коронных, но и присяжных всегда коробит от каждого актерского приема защиты. Если попадаются присяжные, сколько-нибудь развитые и сознающие свое достоинство, то, по моим наблюдениям, они, видя, что защитник впадает в театральные интонации, всегда испытывают некоторую неловкость и тотчас же либо опускают глаза, либо стараются глядеть по сторонам, чтобы не смущать защитника, прибегающего к ненужным пошлостям...* И неужели наши уголовные адвокаты, расточающие дешевые эффекты перед публикой, никогда не чувствовали, что их важнейшие слушатели вовсе не нуждаются в этом напускном пафосе? Я смело называю этот пафос "напускным", т.е. порожденным дурною профессиональной привычкой, а вовсе не исходящим от природной пылкости оратора, потому что естественное негодование не может расточаться с одинаковой силой в самых противоположных делах: и за убийцу, весьма непривлекательного, и против убийцы, самого несчастного, и за мошенника, вполне изобличенного, и за человека, ни в чем не повинного. А для защитника, который приучается выигрывать дела только темпераментом, ничего другого и не остается, как изображать волнение... Ибо, если он попробует настоящим образом анализировать дело и станет говорить членораздельными периодами, то это выйдет у него так плохо, что не только присяжные заседатели, но и достолюбезные для него зрители в глубине залы слушать его перестанут.

______________________

* Моя рукопись была уже отдана в печать, как мне попался нижеследующий восхитительный афоризм Андрея Белого о том отвращении, какое у него вызывает шаблонный пафос ораторов: "Когда говорят, что днем светло, а ночью темно, дрожа от чувства, наливаясь кровью от напряжения, хочется воскликнуть: "Неправда!"" (Хроника журнала "Мир искусства". 1903. No15).

______________________