Между тем книга моя разошлась, и вскоре я имел великое утешение. В какой бы уголок я ни приезжал по делу, я встречал товарищей, которые относились ко мне не как к защитнику, известному им только по имени, а как к человеку, уже близкому им душевно по всему тому, что они нашли в моем сборнике. Я убеждался, что моя книга знакома им от начала до конца. Они делились со мною впечатлениями, цитировали любимые места и обдавали всего меня нежными взглядами. Эти простые, искренние признания не могут сравниться ни с какими овациями...

Но, кроме того, обнаружилось, что, вопреки высокомерному отзыву юристов, сборник мой оказался очень полезным в применении к судебной практике. В первый же год издания я получил из Томска от неизвестного мне судебного следователя негодующее письмо против моих плагиаторов. Незнакомый защитник моих интересов сообщил мне, что томские адвокаты бесцеремонно выдают слова, заимствованные из моих речей, за свои и что один защитник даже дословно повторил мою речь по какому-то однородному делу, заменив только имена участвовавших лиц да, сверх того, пригласил на эту защиту множество дам и торжествовал свой успех. Я немедленно же ответил этому милому корреспонденту, что сердечно благодарю его за столь ревнивое отношение к моей книге, но что я не только не намерен препятствовать заимствованиям, а напротив, сочту себя счастливым, если речь, сказанная мною за одного подсудимого, принесет некоторую пользу и многим другим. Со времени этого письма прошло много лет, и вот не далее, как в настоящем году, присяжный поверенный Марголин, встретившись со мною в Сенате, сказал мне: "Если бы вы знали, Сергей Аркадьевич, как вас обворовывают! Вы редко бываете в суде, а я постоянно заглядываю в уголовные залы и почти постоянно, слушая молодых адвокатов, встречаю в их речах знакомые тирады из ваших защит!" И он мне привел для примера одно мое сравнение. Я едва его вспомнил, но, придя домой, действительно нашел его в моем сборнике...

Что же может быть утешительнее?! Я убедился, что речь, сказанная мною более двадцати лет тому назад, еще молода и свежа, когда я уже стар...

Но этот же сборник, казалось бы, так удачно послуживший практикующим адвокатам, возбудил именно на петербургском уголовном коридоре такие суждения, которые с течением времени создали злосчастному автору этой книги весьма коварную и прочно установленную характеристику, не имеющую ничего общего с действительностью. Характеристика распространяется так усердно, что, наконец, один случай, о котором я расскажу ниже, вынуждает меня кое-что возразить.

Я уже упоминал об упреках в поэзии. Вдобавок к этому обвинению критикующие меня товарищи с моим сборником в руках доказывают своим собеседникам, что у меня, в сущности, получается очень мало оправданий и что, следовательно, я защитник, может быть, и любопытный для слушателей, но едва ли полезный для подсудимого.

Объясняю по этому поводу, что, издавая свой сборник, я вовсе не преследовал таких целей, какими, например, задается изобретатель чудесных пилюль, прилагающий к своему средству благодарственные письма всевозможных лиц, получивших исцеление, ради наибольшего сбыта предмета своей торговли. Я группировал просто-напросто дела, интересные и содержательные в бытовом и психологическом отношении. Дела трудные, а, следовательно, дающие менее шансов на благоприятный исход, всегда бывают содержательнее дел легких. При этом я имел возможность собрать только процессы, записанные стенографически. Вообще же, в моей практике было многое множество оправданий, в особенности -- по заурядным делам с присяжными, с собственным сознанием, по приглашениям из тюрьмы*.

______________________

* На лекции были, кроме того, перечислены не вошедшие в сборник общеизвестные, разнообразные и очень сложные дела, в которых я участвовал, окончившиеся оправданием. Все это дела, так сказать, "ломовые" и притом архиюридические, не имеющие ничего общего с тем, что мне ставится в упрек под видом "поэзии". Подобные же упреки уже повторились в печати по моему адресу, еще до опубликования этой лекции. Спешу успокоить моих компетентных критиков, престижем ходкого адвоката в их смысле, т.е. вне условий, облагораживающих в моих глазах эту деятельность, я нисколько не дорожу.

______________________

Все эти пересуды я, конечно, оставил бы без внимания, как и прежде, если бы не прибавился еще один характерный факт. По одному делу в мои руки досталось письмо, в котором доказывалось, что я непригоден для защиты, потому что я "холоден как лед"; что, "изобразивши тонко, поэтически и художественно, как подсудимый мог дойти до преступления, я мало сделаю для того, чтобы оправдать его".