Кажется, моя мысль не должна вызвать недоразумений. Адвокаты-художники или "говорящие писатели" желательны, по-моему, во всевозможных делах, как в чисто юридических, так и в повседневных, ибо они везде будут наилучшим образом помогать выяснению истинных потребностей жизни. Но в особенности они важны в так называемых "громких процессах", волнующих все общество и требующих достойного отклика со стороны адвокатуры в пределах справедливости. Ведь криминалисты особенно любят попадать в такие дела. Повседневная работа служит им лишь подготовкой для этой роли, и впоследствии будничная практика от них понемногу отпадает. Вообще же для уголовной защиты, не считаясь с выдающимися дарованиями, скорее всего полезны образованные, умные, искренние, добрые люди, а менее всего нужны казуисты или же пустые фразеры, самодовольно предлагающие публике истрепанные "цветы красноречия". Но к этому вопросу я еще возвращусь.

* * *

Расскажу вкратце ход моей деятельности. Вначале, когда я был еще в прокурорском надзоре, я чувствовал себя очень странно. Часто отказывался от обвинений. Обвинял с таким беспристрастием, что защитнику ничего не оставалось говорить. А между тем у меня получалось наибольшее количество обвинений... Наконец, судьба меня вывела на мою настоящую дорогу. Я дебютировал как защитник в деле Зайцева, которым и начинается мой сборник. Недели через две после этого дебюта меня остановил в коридоре суда Юлий Шрейер -- тогдашний "король репортеров", как его называли, -- и спросил: "Вы ничего не знаете?" -- "А что?" -- "Да я написал целый фельетон о вашей защите, я ее назвал событием, я вас назвал замечательным явлением в адвокатуре". -- "Где же это? Я не читал". -- "В немецком "Герольде". Я вам пришлю номер". -- "Очень вам буду благодарен". И действительно, Шрейер прислал мне газету с этой восторженной статьей.

После дела Зайцева стенографы стали приходить на каждую мою защиту. Газетчики заказывали им мои речи, потому что они по своей удобочитаемости нравились публике. Ни с одной редакцией я не был знаком. С Сувориным встретился впервые лет через десять после моего вступления в адвокатуру, т.е. когда все речи моей книги в хронологическом порядке с включением процесса Мироновича были уже целиком помещены в разных газетах. Упоминаю обо всем этом для того, чтобы отделить себя от современных нравов, когда приятельские отношения с сотрудниками газет составляют первую заповедь карьеры...

Практика моя установилась, и все шло самым обыкновенным образом. В конце восьмидесятых годов мне часто доводилось защищать в Московском и Саратовском округах. Я участвовал в процессах со многими молодыми защитниками, преимущественно из Москвы. Этим начинающим адвокатам я как-то полюбился. Они мне говорили, что мои приемы им кажутся такими любопытными и свежими, что им хотелось бы знать, как я говорил по многим предыдущим общеизвестным делам. Газеты затерялись; хорошо было бы все это собрать. Они-то и побудили меня выпустить сборник, о чем я упомянул в первом издании. Я не особенно надеялся на эту книгу и полагал, что она выйдет какой-то промежуточной, юристы будут к ней равнодушны, потому что она литературная, а литераторы -- потому что она адвокатская.

Оценка юристов вышла очень любопытной. Спасович первый сказал: "Это книга анархическая. Она ведет к излишеству правосудия". Отзыв краткий, но в высшей степени прозорливый. Несмотря на это, Спасович, однако, постоянно посылал ко мне почти всех своих клиентов и удостоил меня приглашением в сотрудники на одну из своих последних, по его убеждению, самых важных защит -- по делу Белякевича.

Далее, бывший товарищ председателя Кичин сказал мне, что купил мой сборник для канцелярии и весь его прочел. "Странное дело! -- заметил он. -- Когда читаешь ваши защиты, то кажется, будто все как-то вышло само собой, и никто не виноват. И только впоследствии вдруг хлопнешь себя по лбу и воскликнешь: "Да как же это!" И тогда видишь, что так нельзя". Я на это нашелся только возразить: "Почему же вы полагаете, что были правы не тогда, когда находились под впечатлением речей, а лишь после того, как ударили себя по лбу?"

Затем Кони очень одобрял речи с эстетической точки зрения, но точно так же находил их не юридическими. Да простит мне мой знаменитый друг! При всем уважении к нему как к прокурору, судье и профессору я думаю, что сам он гораздо более художник, моралист и литератор, нежели юрист.

Наконец, Арсеньев, узнав, что я готовлю сборник, просил меня непременно прислать ему экземпляр, говоря, что он желал бы написать о моих защитах статью. Я, конечно, поторопился исполнить его просьбу. Но прошло несколько месяцев, никакой статьи не появлялось и при встрече в "Шекспировском кружке" Арсеньев сказал мне, что у него не нашлось для статьи никаких материалов... И действительно, юристу здесь трудно было разойтись. Затем вдруг, при одной из следующих встреч, Арсеньев объявил мне, что он перечитал книгу и уже приготовил статью... Отзыв Арсеньева известен. Оценка была литературная. В ней было высказано весьма много лестного для меня как для художника и психолога. Будучи человеком принципиальным, Константин Константинович сделал только несколько поправок к моей легкомысленной этике...

Таков был приговор авторитетных юристов. Я его ожидал, и он меня не смутил. Я уже упомянул, что скептически отношусь к науке уголовного права. Наука эта, во всяком случае, условная и временная, подлежащая бесконечному таянию в будущем... Быть может, в конце концов она сведется для всего человечества к такому же бесформенному и нестрашному кодексу, как тот, по которому судятся присяжные поверенные в своем Совете... Конечно, это еще ужасно далеко, а все-таки предсказывать это дозволительно и работать в этом направлении не постыдно.