"А, вот что! теперь мы понимаем! -- говорил Белинский. -- Наука ослушна (т.е. непокорна) любви и красоте; наука пуста и суетна. Нет страданий глубоких и страшных, как основного, первосущного звука в аккорде бытия; страдание мимолетно -- его должно исцелять легкомыслием; в дни незнания (т.е. невежества) земля лучше чувствует радость!" "Какие дивные стихи! Что если бы они выражали собою истинное содержание! О, тогда это стихотворение казалось бы произведением огромного таланта! А теперь, чтоб насладиться этими гармоническими, полными души и чувства стихами, надо сделать усилие; надо заставить себя стать на точку зрения поэта, согласиться с ним на минуту, что он прав в своих воззрениях на поэзию и науку, а это теперь решительно невозможно! И оттого впечатление ослабевает, удивительное стихотворение кажется обыкновенным... Бедный век наш -- сколько на него нападок, каким чудовищем считают его! И все это за железные дороги, за пароходы -- эти великие победы его, уже не над матернею только, но над пространством и временем!.." "Если наш век и индустриален по преимуществу, это нехорошо для нашего века, а не для человечества; для человечества же это очень хорошо, потому что через это будущая общественность его упрочивает свою победу над своими древними врагами -- материею, пространством и временем..." <...> Коротко и ясно: все наука виновата! Без нее мы жили бы не хуже ирокезов... Но хорошо ли, но счастливо ли живут ирокезы без науки и знания, без доверенности к уму, без суеты изысканий, с уважением к чувству, с томагавком в руке и в вечной резне с подобными себе? Нет ли и у них, у этих счастливых, этих блаженных ирокезов своей "суеты испытаний", нет ли и у них своих понятий о чести, о праве собственности, своих мучений честолюбия, славолюбия? И всегда ли вран успевает предостерегать их от беды, всегда ли волк пророчит им победу? Точно ли они -- невинные дети матери-природы?.. Увы, нет, и тысячу раз нет!.. Только животные бессмысленные, руководимые одним инстинктом, живут в природе и природою" и т.д., и т.д. (Соч. Белинского, т. VI, стр. 297-303). Странно теперь читать этот горячий трактат о том, что дважды два -- четыре. Странно видеть, с каким усердием Белинский доказывает Баратынскому, словно маленькому мальчику, пользу наук, изобретений железных дорог и т.п. Неужели Баратынский всего этого не понимал? Превосходно понимал, и мы в настоящее время имеем в печати даже письма Баратынского, где он говорит: "Я очень наслаждаюсь путешествием и быстрой сменой впечатлений. Железные дороги -- чудная вещь. Это апофеоза рассеяния...". Конечно, Баратынский не мог не ценить завоеваний культуры. Он указывал только на факт, единогласно признаваемый человечеством, что знание имеет и свою теневую сторону, что оно, обогащая наш ум, отнимает часть прелести у окружающих предметов, что наука сушит, что раскрытое перестает быть привлекательным. Поэтому нет на свете человека, который бы с особенною любовью не вспоминал своего детства, т.е. именно поры полного невежества. Ведь все это такие истины, что надо только удивляться ослеплению Белинского. Кстати вспомним, что те же идеи о горечи познания мы встречаем и у Пушкина. Не Пушкин ли сказал:
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...
А эта чудная строфа из "Евгения Онегина":
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;