Молящей лепты незаконной
С чужим ребенком на руках.
О себе же поэт был вправе сказать, что
Сердечных судорог ценою
Он выражение купил.
Надо, впрочем, заметить, что закулисная работа поэта вовсе незаметна в его гармоничном, плавном и ясном стиле. Форма у Баратынского с технической стороны почти везде безупречна и навсегда останется в преданиях поэзии, как поучительный высокий образец искусства. Язык стар только местами и то больше в пьесах отвлеченных, где архаическое слово и поныне остается красивым и как бы более подходящим к сюжету. Философские свои стихотворения вообще Баратынский излагал тоном какой-то торжественной печали. Здесь самые глубокие мысли выражены в форме до того сжатой, что только по силе выражения приходится догадываться, что поэт не мог сразу найти такие сжатые обороты, но музыка стиха остается непогрешимою. Во всей книге, быть может, найдется два-три стиха, как будто с задержкой в цезуре. Не более того встретится и вполне старых или тяжелых оборотов, употребленных как бы без нужды и несоответственно тону стихотворения. Таковы, например, стихи: "И прост и подел вкупе", или "Боги дали и веселью, и печали одинакие криле". Некрасиво также слово "попыхи" в именительном падеже. Но это едва ли не все, что есть неудачного в сборнике. Из оборотов, встреченных нами у одного Баратынского (быть может, этот оборот есть у кого-нибудь из его предшественников), мы отметили слово "привечу" -- "Им бессмертье я привечу", т.е. "буду приветствовать", оборот, вполне достойный подражания, потому что "буду приветствовать" нестерпимо длинно и как-то казенно, а "привечу" -- вполне по-русски, просто и благозвучно. В пьесах нефилософского содержания стих Баратынского трудно отличить от пушкинского, из чего следует, что дар формы был у поэта громадный и что необходимость более тщательной, иногда упорной отделки была вызвана той исключительной, туманной сферой творчества, куда влекло поэта. Такою легкостью формы отличаются пьесы идиллические, мадригалы, послания, стихи в поэмах и т.п.
III
Содержание поэзии Баратынского -- преходимость всего земного, жажда веры, вечный разлад разума и чувства и как последствие этого непримиримого разлада -- глубокая печаль. Такую поэзию в старину называли элегическою, теперь ее называют пессимистическою. Современники не разглядели Баратынского, они не подслушали, что он взял совсем новую ноту, воспел самобытно совсем иную печаль, что кличка поэта элегического, как поэта только грустного, ему не вполне пристала, и что для него, как для писателя с новой темой, нужна была бы и новая кличка. Но для этого современникам Баратынского нужно было заглянуть на полвека вперед и разглядеть в его тумане наш "пессимизм" -- сушь, тяготу и безверие наших дней, которые были предсказаны Баратынским в следующей энергичной строфе:
Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта