онъ увлекается извѣстною цѣлью, и когда всѣ его творческія силы напряжены для ея достиженія. Но пока цѣль достигается, предстоитъ еще громадный трудъ. Всѣмъ извѣстны перечеркнутые безчисленное множество разъ черновики Пушкинскихъ и Лермонтовскихъ стиховъ. А между тѣмъ въ послѣдней отдѣлкѣ стихи эти кажутся легкими, какъ воздухъ, и естественными, какъ самое простое выраженіе мыслей. Съ такимъ же трудомъ доставалась Л. Толстому его подкупающая "простота" и съ еще большими мученіями Флобэру -- его безупречная проза. Каждому художнику приходится нескончаемо передѣлывать форму, пока онъ не найдетъ то единственное выраженіе, которое воплощаетъ его мысль и чувство. Но если это выраженіе есть единственное ничѣмъ другимъ незамѣнимое, то, значитъ, уже и никакихъ варіантовъ быть не можетъ. Та же работа происходитъ и у актера. Онъ ищетъ, обдумываетъ, мѣняетъ интонацію, мимику, жесты, движенія,-- и, наконецъ, находитъ все въ совокупности, до послѣдней точки. И ужъ тогда: кончено. Тогда уже онъ будетъ каждый разъ входить въ найденную и созданную имъ форму, какъ въ свою природную оболочку. Онъ уже никогда не будетъ въ этой формѣ ни холоденъ, ни механиченъ, потому что онъ согрѣлъ ее для себя тѣмъ вдохновеніемъ, которое привело его къ ней. И, повторяясь до мелочей, онъ все-таки будетъ жить на сценѣ заново каждый разъ. Его слезы, улыбки и восклицанія будутъ все-таки каждый разъ теплыми, свѣжими и сердечными.
II.
Обстановочная сторона пьесъ, даваемыхъ московской труппой, доставляетъ истинную отраду каждому, кто понимаетъ искусство. Просторная перспектива жилого помѣщенія, обиліе мелкихъ вещей повседневнаго обихода и строгая индивидуализація ихъ для даннаго сюжета, стѣны безъ кулисъ, съ уютно приставленною къ нимъ мебелью, внутреннія лѣстницы, дверь въ сѣни, сквозь которую видна верхняя площадка съ вѣшалкой, бой часовъ, топка печи съ воемъ вѣтра, всѣ эти "мелочи" жизни подвергались большому вышучиванію въ печати. Называли это чрезмѣрной "реализаціей искусства", укоряли московскихъ артистовъ въ подражаніи мейнингенцамъ. Однако же художественная сила и свѣжесть новаго пріема дѣлали свое дѣло: зрители поддавались обаянію иллюзіи. Конечно, мейнингенцы сыграли свою роль въ этомъ прогрессѣ театра. Но они сдѣлали, такъ сказать, лишь одну формальную, чисто-внѣшнюю революцію. Они слишкомъ ударились въ обстановку. На ихъ драматическія представленія публика шла просто, какъ въ панораму. Мейнингенцы давали богатѣйшія картины тронныхъ залъ, горныхъ пейзажей съ туманомъ, грозою и восходами солнца, изображали возведеніе рабочими крѣпостныхъ стѣнъ, давали подлинные снимки средневѣковыхъ облаченій и предметовъ домашняго обихода,-- словомъ, давали столько для глаза, что содержаніе пьесъ уже теряло значеніе, и люди, не знавшіе ни одного слова по-нѣмецки, съ большимъ удовольствіемъ посѣщали ихъ спектакли.
Ничего подобнаго нѣтъ у московской труппы. Не знающій по-русски не получитъ отъ нея никакого интереснаго зрѣлища. Онъ увидитъ лишь самыя будничныя картины и не встрѣтитъ никакой эффектной перемѣны декорацій. Но тотъ, кто понимаетъ жизнь дѣйствующихъ лицъ, испытываетъ громаднѣйшее облегченіе въ воспринятіи ихъ жизни, благодаря этой, какъ о ней говорятъ,-- "реалистической", а въ сущности необходимой, правдивой и художественной подготовкѣ зрѣлища.
Успѣхъ московскихъ гостей въ С.-Петербургѣ былъ выдающійся и даже, какъ принято выражаться въ газетахъ,-- прямо "сенсаціонный". Особенно понравились "Три сестры". Онѣ возбудили такой шумъ, что критика сочла долгомъ понизить восторгъ публики и стала доказывать, что пьеса Чехова -- вещь посредственная. Вооружились и публицисты. По ихъ мнѣнію, Чеховъ оклеветалъ провинцію. Нельзя повѣрить, чтобы тамъ существовала такая пустая и безотрадная жизнь. Въ нашей провинціи есть множество бодрыхъ тружениковъ и т. д., и т. д.
Однако же и критики, и публицисты едва ли справедливо отнеслись къ этому произведенію. Лучшіе критики пьесы -- актеры, потому что только они одни настоящимъ образомъ истолковываютъ автора передъ судомъ общества. Они одни всѣмъ своимъ существомъ воспринимаютъ изъ пьесы все, что въ ней есть живого, и даютъ почувствовать это живое публикѣ. Допустимъ, что цѣлая половина прелести создана актерами, но зато другая, первая половина принадлежитъ автору. Тогда мы помиримся на выводѣ, что передъ нами -- чудесный продуктъ сотрудничества между писателемъ и труппой. Такъ или иначе, но получилось нѣчто живое и прекрасное. Нужно ли говорить, что Чеховъ не имѣлъ ни малѣйшаго намѣренія съ какой бы то ни было точки зрѣнія чернить наши захолустья? Если въ пьесѣ имѣется унылый припѣвъ: "въ Москву! въ Москву!", то вѣдь, кажется, ясно, что это не болѣе, какъ общечеловѣческій порывъ молодыхъ существованій куда-то вдаль, гдѣ насъ нѣтъ. Въ дѣйствительности же, пьеса даетъ намъ только грустную поэтическую повѣсть цѣлой семьи. Гдѣ-то въ прошломъ рисуются передъ нами родители: гостепріимный генералъ и его милая жена. Осталось молодое поколѣніе: три сестры и братъ. Старшая сестра -- Ольга, отказавшись отъ личнаго счастья, стала во главѣ дома; средняя -- Маша -- порывистая, страстная -- замужемъ за учителемъ, а младшая -- Ирина -- цѣломудренная идеалистка. Ихъ братъ Андрей предназначалъ было себя къ ученой карьерѣ, но влюбился въ пустую мѣщаночку, женился и осѣлъ въ провинціи. Всѣ эти люди живутъ однимъ домомъ. Вы видите ихъ гостей и знакомыхъ. Вся ихъ жизнь передъ вами наружу. Два добродушныхъ офицерика привязаны къ этому семейству. Старый докторъ, когда-то обожавшій покойную мать, особенно нѣжно любитъ младшую сестру -- Ирину. За тою же сестрою ухаживаютъ благородный, глубокомысленный поручикъ Тузенбахъ и глупый, злобный дуэлистъ штабсъ-капитанъ Соленый. У сестры Маши завязывается романъ съ батарейнымъ командиромъ Вершининымъ, несчастнымъ въ своей семейной жизни. Братъ Андрей окончательно подпадаетъ подъ власть своей жены, которая надуваетъ его съ предсѣдателемъ управы, а онъ возитъ по саду своего сына въ колясочкѣ.
Все это развязывается тѣмъ, что батарею переводятъ въ другой городъ, и домъ пустѣетъ, а въ то же время Соленый убиваетъ на дуэли Тузенбаха. Романъ Маши съ Вершининымъ разрывается. Она чуть съ ума не сходитъ. Мужъ догадывается и прощаетъ. И подъ музыку удаляющейся батареи, три сестры остаются одинокими.
И вотъ вамъ жизнь цѣлаго поколѣнія. Повѣсть Тургенева въ картинахъ,-- грустная, поэтическая правда въ лицахъ,-- и ничего болѣе.
Еще скорѣе напоминаетъ тургеневскую повѣсть "Дядя Ваня". Докторъ Астровъ и Елена Андреевна даже почти срисованы съ Базарова и Одинцовой. Зато профессоръ, подростокъ Соня и самъ дядя Ваня -- вполнѣ новыя фигуры. И здѣсь, какъ и въ "Трехъ сестрахъ" романическій эпизодъ, всколебавшій было деревенскую тишь, оставляетъ послѣ себя, въ концѣ пьесы, безнадежную пустоту...