Теперь скажу о главномъ,-- о томъ исполненіи этихъ двухъ пьесъ, которое сразу дало мнѣ почувствовать самую коренную реформу театра. Прежде всего, конечно, меня порадовала непривычно живая и правдивая обстановка сцены. Почти всѣ условности такъ называемыхъ "декорацій" были устранены или сглажены. Говоръ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ былъ настолько простъ, что въ первую минуту мнѣ показалось, что это лишь хорошо спѣвшіеся любители, еще не зараженные актерскимъ жаргономъ. Очень скоро я уже забылъ думать, что это любители, и сталъ видѣть въ нихъ просто людей, "какъ вы, да я, какъ цѣлый свѣтъ". А затѣмъ я настолько заинтересовался ихъ жизнью, что театра предо мною уже не было... я забылъ о своемъ креслѣ "зрителя", и мнѣ представилось, что я сижу у себя дома за хорошей книгой и вижу воочію, въ своемъ воображеніи, все, о чемъ повѣстнуетъ художникъ. Вокругъ меня тишина, какъ въ уединенномъ кабинетѣ. Никто не мѣшаетъ. Я убаюканъ созерцаніемъ,-- исчезла рампа, нѣтъ апплодисментовъ, нѣтъ никакого угожденія вкусамъ толпы со стороны сцены, нѣтъ этого округленнаго рта, зычной рѣчи и марширокки, которые отличаютъ актера отъ всѣхъ прочихъ смертныхъ, какъ военный мундиръ отличаетъ офицера въ толпѣ, все развивается непритязательно, какъ въ жизни, и, главное, никто изъ артистовъ не желаетъ отличиться передо мною настолько, чтобъ я забылъ объ остальныхъ. Всѣ одинаково мнѣ интересны. Одна фигура крупнѣе, другія мельче, но уже такъ ихъ поставила жизнь; зато всѣ желанны, всѣ необходимы.
Какъ же не сказать, что это не только реформа, но даже революція въ театральномъ дѣлѣ?
Вѣдь сцена всегда была поприщемъ для состязанія въ славѣ. Рекламы, клака, интриги, заискиваніе у рецензентовъ -- все для этого пускается въ ходъ. Услыхавъ изъ залы первые хлопки, актеръ уже пьянѣетъ отъ нихъ и впослѣдствіи теряетъ всякое настроеніе, если не получаетъ апплодисментовъ. Достигнувъ извѣстнаго почета, достаточно нашумѣвъ своею персоною, актеръ уже привыкаетъ къ тому, что его неизмѣнно встрѣчаютъ и провожаютъ рукоплесканіями. Этотъ привычный трескъ въ залѣ дѣлается для него пульсомъ его славы. Самая же сценическая слава имѣетъ своимъ предѣломъ -- для иныхъ -- попасть въ "премьеры" или "премьерши", а для другихъ -- получить всемірную извѣстность, какъ Росси, Сальвини, Сарра Бернаръ, Дузе.
Давно уже все это казалось мнѣ фальшивымъ, ходульнымъ и несоотвѣтствующимъ задачамъ театра. Несообразно, чтобы отдѣльное лицо подавляло собою всѣхъ въ такомъ дѣлѣ, которое можетъ быть прекраснымъ только при общемъ успѣхѣ. Кромѣ того, каждая индивидуальность, чѣмъ она ярче, сильнѣе и содержательнѣе, тѣмъ болѣе она въ концѣ концовъ останется сама собою, и чѣмъ выше она взберется, тѣмъ болѣе она ко всему, къ чему бы ни прикоснулась, приложитъ свое собственное клеймо, тогда какъ на сценѣ необходимо именно отрекаться отъ себя... Да, сцена есть прежде всего отреченіе отъ своей личности, и только тотъ, кто на это способенъ, сумѣетъ послужить общему наслажденію. А вы хотите наполнить міръ своимъ именемъ! Сумѣйте создать всемірно-извѣстную труппу,-- вотъ это будетъ несомнѣнно великая заслуга передъ искусствомъ.
Чтобы не повторять общихъ мѣстъ и чтобы нагляднѣе пояснить мою мысль, возвращусь къ апплодисментамъ. Московская труппа не вывѣшивала никакихъ обращеній къ публикѣ насчетъ нежелательности апплодисментовъ во время дѣйствій, но это какимъ-то тайнымъ чудомъ случилось само собою. Въ самыхъ превосходныхъ мѣстахъ пьесы театръ безмолвствовалъ, и только когда опускали занавѣсъ, когда все видѣнное исчезало,-- публика вспоминала, что она въ театрѣ, и награждала всю труппу сильными, горячими, единодушными рукоплесканіями, и вся труппа, какъ одинъ человѣкъ, выходила на вызовы.
Вотъ это и есть громадная побѣда, достигнутая мирной революціей. Дѣйствительно, то, что всегда считалось приманкою для актера, на представленіяхъ московской труппы вдругъ получило прямо противоположное значеніе. Зрители были настолько околдованы, что забыли о своихъ рукахъ... Развѣ это не есть полнѣйшее доказательство иллюзіи?.. Развѣ, если вы видите въ жизни человѣка, терзающаго ваше сердце своимъ горемъ, или прелестную женщину, каждое слово, каждое движеніе которой вамъ нравится и увлекаетъ васъ,-- развѣ вы имъ апплодируете?! Вѣдь если я апплодирую, значитъ я говорю актеру: "Молодецъ! отлично поддѣлалъ! постарался!.." Но уже тотъ фактъ, что я объ этомъ помню, что я ни на минуту не забылся, развѣ онъ не убійственъ для актера, для художника?!.. Развѣ онъ не оскорбителенъ!
Внимательное молчаніе залы облагораживаетъ всѣхъ дѣятелей труппы. Эта чуткая тишина для каждаго изъ нихъ драгоцѣнна. Каждый изъ нихъ сознаетъ себя одинаково важнымъ для общаго успѣха. Никто не чувствуетъ себя затертымъ, приниженнымъ, снующимъ по сценѣ только ради того, чтобы публика кое-какъ провела время, пока та или другая "знаменитость" отдыхаетъ въ своей уборной. Никто не дорожитъ эффектными "уходами" со сцены, съ непремѣннымъ трескомъ въ залѣ вслѣдъ за послѣдней фразой его роли. Никому и ни за что не апплодируютъ,-- какая свобода для художественнаго исполненія! Является даже страхъ у актера, какъ бы кто не счелъ его жизнь на сценѣ -- за игру, какъ бы кто не хлопнулъ и не осрамилъ его передъ товарищами... Въ "Дядѣ Ванѣ" у Станиславскаго есть великолѣпный монологъ, когда онъ, показывая планы Еленѣ Андреевнѣ, говоритъ о своей любви къ лѣсамъ. Станиславскій исполняетъ эту тираду съ такимъ жаромъ, съ такимъ поэтическимъ краснорѣчіемъ, что если бы онъ билъ на апплодисменты, онъ, конечно, получилъ бы, какіе угодно громы одобренія. Но онъ съ большимъ мастерствомъ, электризуя въ наивысшемъ моментѣ этого монолога весь залъ, затѣмъ понемногу, чуть замѣтно, спускается отъ невольнаго паѳоса къ самой обыденной рѣчи и такимъ образомъ снова вводитъ дѣйствіе въ его житейскую простоту. Не скрою,-- я было испугался, что, пожалуй, Станиславскому зааппіодируютъ, но затѣмъ былъ чрезвычайно благодаренъ артисту, когда онъ сумѣлъ упразднить эту "овацію". Вѣдь и въ жизни бываютъ случаи, когда человѣкъ говоритъ о самомъ дорогомъ для него вопросѣ съ необычайнымъ жаромъ и невольною красотою рѣчи -- и, однако же, находясь съ нимъ съ глазу на глазъ, вы никогда не подумаете ему рукоплескать...
Не ясно ли, что, при такомъ пониманіи искусства, апплодисментъ во время дѣйствія является обидою.
Итакъ, революція московской художественной труппы освободила актера отъ рабства передъ рукоплесканіями. Но она сдѣлала больше: она освободила его и отъ рабства передъ рецензентами. Исполнители для всѣхъ ролей такъ выбраны, такъ приспособлены къ своимъ задачамъ, воплощеніе дѣйствующихъ лицъ, благодаря общей товарищеской критикѣ, доведено до такого совершенства, что уже рецензенту не приходится ставить отмѣтки отдѣльнымъ актерамъ. Можно винить развѣ только всю труппу за толкованіе пьесы, но сортировать исполнителей и разсуждать о томъ, что кто-либо изъ нихъ не на своемъ мѣстѣ, чрезвычайно трудно. Все заранѣе обдумано, выстрадано, избрано, исправлено, и послѣ всего этого вольноприходящій критикъ уже, конечно, оказывается совершенно обезоруженнымъ по части придирокъ.
Не знаю, какъ назвать тотъ театръ, который по привычкѣ господствуетъ теперь. Я все-таки назвалъ бы его "дореформеннымъ". Не касаюсь почтенныхъ, знаменитыхъ и великихъ артистовъ, которые украшали и украшаютъ своими именами этотъ дореформенный театръ. Ихъ заслуги принадлежатъ исторіи прошлаго и настоящаго, потому, что это старое направленіе еще надолго удержится. Но я убѣжденъ, что ему суждено отодвинуться на второй планъ. Дѣло въ томъ, что при всей одинаковости души человѣческой въ ея основныхъ чертахъ на протяженіи всѣхъ вѣковъ,-- все-таки, взаимныя отношенія людей и сравнительная важность житейскихъ столкновеній слишкомъ наглядно измѣняются. Вѣкъ Шекспира, когда убивали такъ же легко, какъ нынче снимаютъ шляпу,-- удалился отъ насъ, благодаря нашимъ теперешнимъ отношеніямъ къ ближнему -- почти до неузнаваемости. Когда мы читаемъ Шекспира, мы едва останавливаемся на этихъ частыхъ убійствахъ, мы ими не интересуемся, какъ не придаемъ значенія и какому-нибудь устарѣвшему слову въ его языкѣ. Но геніальность писателя плѣняетъ насъ на каждомъ шагу, мы по нѣсколько разъ перечитываемъ отдѣльныя строки и встрѣчаемъ въ нихъ такую глубину мысли, такую неувидаемую поэзію, что развлекающій наше вниманіе актеръ, съ его быстрою рѣчью, только мѣшаетъ намъ усвоить подлинникъ. И потому Шекспиръ положительно ближе и драгоцѣннѣе намъ въ чтеніи, нежели на сценѣ. Потрясающіе эффекты Гюго, великолѣпныя выдумки Сарду и чувствительныя картины Дюма -- все это уже для насъ отдаетъ небылицами. Все это нынче годится только для людей съ дѣтскимъ художественнымъ развитіемъ, напоминающихъ тѣхъ отроковъ, которые увлекаются сочиненіями Майнъ-Рида и Понсонъ дю-Терайля. Забавно, эффектно, любопытно, ярко и поучительно, но -- увы,-- слишкомъ размалевано, слишкомъ ненатурально. Крутые нравы, пытки, чудовищные пороки, преступленія,-- всѣ эти вещи насъ все менѣе и менѣе интересуютъ. Всю эту и понынѣ обширную область мы относимъ къ уклоненіямъ отъ нормы, подлежащимъ вѣдѣнію суда и психіатріи. Насъ невольно тянетъ къ среднему человѣку. Мы любимъ изслѣдованія въ области этой простой средней души. И здѣсь предстоитъ искусству нескончаемая работа. Снаружи какъ будто всѣ одинаковы, а на дѣлѣ каждый человѣкъ -- отдѣльный глубокій міръ. Тонкость въ распознаваніи этихъ драгоцѣнныхъ особей замѣтно обостряется у всѣхъ талантливыхъ писателей. И это ведетъ къ великому равенству, къ упраздненію героевъ, къ поднятію общаго уровня человѣчества. Кстати и обаяніе "знаменитости" падаетъ. Въ этомъ отношеніи отрадно даже и то, что самыя пустыя головы легко взлѣзаютъ на верхъ, шумятъ, привлекаютъ общее вниманіе и, къ общему благу, доказываютъ своею карьерою, что гоняться за дешевою и раздутою извѣстностью не подобаетъ ни одному порядочному художнику. Только теперь прививается въ артистической средѣ завѣтъ Пушкина! "Поэтъ! Не дорожи любовію народной. Ты самъ -- свой высшій судъ". Внѣшній успѣхъ въ большинствѣ случаевъ объясняется теперь или ловкою аферою, или глупымъ шальнымъ счастьемъ. Понемногу онъ уже теряетъ свою прежнюю заманчивость. Теперь все чаще попадаются актеры, которые стараются выслужиться не передъ публикой, а передъ собственнымъ художественнымъ идеаломъ. Ихъ высшая награда -- личное довольство своимъ созданіемъ ("ты имъ доволенъ ли, взыскательный художникъ?"). И чѣмъ крупнѣе натура артиста, тѣмъ съ большимъ мученіемъ дается ему это довольство.