Тотъ же принципъ проведенъ и въ московской труппѣ. Г. Станиславскій, конечно, могъ бы сдѣлаться крупнѣйшимъ "актеромъ-единицей". Если бы онъ руководствовался узкимъ тщеславіемъ, онъ сумѣлъ бы завоевать первенство въ любой труппѣ. Но онъ поступилъ наоборотъ. Онъ создалъ, совершенно въ сторонѣ отъ господствующаго театра, цѣлое собраніе свѣжихъ, нетронутыхъ рутиною, драматическихъ дѣятелей, которыхъ онъ, по возможности, поднялъ до своего артистическаго уровня, и затѣмъ исчезъ въ этой чудесной труппѣ. За нимъ остается главнымъ образомъ только слава создателя и руководителя этого прекраснаго цѣлаго, т. е. остается роль, въ которой онъ никому не навязываетъ своей личности впереди остальныхъ и въ ущербъ остальнымъ. За то какъ выиграло искусство! Какая достигнута гармонія въ исполненіи пьесъ! А главное -- вѣра въ благородство и плодотворность задачи охватила всю труппу. Вѣдь въ ней есть прекрасные артисты, но мнѣ даже кажется преступнымъ выдѣлять кого бы то ни было. Однако же, если сортировать по старому, то возьмите, напримѣръ, г-жу Лилину,-- вѣдь это богатѣйшій художественный темпераментъ! А развѣ ея имя гремитъ, какъ имена другихъ женскихъ фамилій, печатаемыхъ крупными буквами? Въ "Дядѣ Ванѣ", въ сценѣ у буфета между Сашей и докторомъ Астровымъ, г-жа Лилина, ей Богу, играетъ плѣнительнѣе и тоньше, нежели наиболѣе прославленная знаменитость,-- играетъ какъ самый совершенный художникъ, какъ природный поэтъ, чарующій своею непосредственностью... Но то, что дѣлаетъ г-жа Лилина, до такой степени не крикливо, до такой степени чуждо малѣйшаго помысла объ апплодисментахъ, такъ не похоже на фокусы для толпы, что исполнительница роли остается только живымъ лицомъ въ пьесѣ, и, къ счастью для общаго впечатлѣнія, не попадаетъ въ патентованныя актрисы.
Если вы пожелаете лично познакомиться съ этими артистами и пойдете за кулисы, то увидите простыхъ и милыхъ людей безъ малѣйшаго профессіональнаго отпечатка. Никто не суетится, ни на чьемъ лицѣ вы не читаете жажды похвалъ. Все это -- люди порядочнаго общества, которые держатъ себя естественно и серьезно, сознавая, что они служатъ благородному и важному дѣлу... Непривычныя за кулисами манеры этихъ актеровъ заставили кого-то обозвать ихъ "сектантами". Прозвище вполнѣ подходящее. Но слѣдуетъ думать, что вѣроисповѣданіе этой секты сдѣлается со временемъ господствующею религіею въ драматическомъ искусствѣ.
Излюбленныя традиціи сцены я назвалъ дореформеннымъ театромъ. Необходимо объяснить подробнѣе. Театръ создавался вѣками, и многіе его элементы неразрывно связаны съ самою природою сцены. Есть въ этомъ дѣлѣ вещи несокрушимыя. Но жизнь создала множество разновидностей театра. Театры спеціализируются: классическій репертуаръ -- комедія нравовъ, мелодрамы, лирическія пьесы, сатира и фарсъ, сказка и феерія,-- почти каждая изъ этихъ отраслей имѣютъ уже свой особый театръ. Однако же, на вершинѣ всего этого, всюду и всегда, находилась и находится одна образцовая художественная сцена. И вотъ, я думаю, что эта первенствующая и руководящая сцена неминуемо должна будетъ избрать тотъ путь, на который ей указываютъ реформы въ труппѣ Станиславскаго. Слѣдуетъ отдать справедливость артистамъ Александринскаго театра: они съ величайшимъ наслажденіемъ посѣщали спектакли московской труппы и находили въ ея пріемахъ нѣчто такое, къ чему ихъ уже давно тянуло ихъ собственное художественное чутье. Но никому не доставало иниціативы, упорства, свободы и смѣлости, чтобы выработать совсѣмъ новую организацію дѣла и подготовить переворотъ.
Первенствующая сцена всегда бываетъ художественною, т. е. воплощающею лучшія произведенія литературы. Лучшее, что есть въ литературѣ, это -- поэзія въ самомъ широкомъ смыслѣ слова. Театръ Станиславскаго служитъ именно драматической поэзіи. Дѣятельность Станиславскаго возникла на границѣ двухъ столѣтій и и двухъ литературныхъ теченій -- реалистическаго и декадентскаго. Она вполнѣ обозначилась и возбудила общее вниманіе только съ пріѣздомъ московской труппы въ Петербургъ, въ первомъ году наступившаго вѣка. Это новое, замѣчательное явленіе въ жизни театра на первыхъ же порахъ вызвало забавныя недоразумѣнія. Маститые романтики и модные декаденты упрекали Станиславскаго въ чрезмѣрной "матеріализаціи искусства", въ "пошломъ реализмѣ конца девятнадцатаго столѣтія". Наоборотъ, "шестидесятники" и трезвенные позитивисты винили Станиславскаго какъ разъ въ "декадентизмѣ", потому что онъ ставилъ Ибсена и Мэтерлинка... Между тѣмъ, Станиславскій неповиненъ ни въ томъ, ни въ другомъ. Онъ именно создатель живой, искренней поэзіи на той самой сценѣ, которая всегда страдала рутинными условностями и фальшивыми эффектами.
Не буду говорить о классическомъ репертуарѣ. Великіе драматическіе поэты всѣхъ вѣковъ и народовъ извѣстны на перечетъ. Сколько ни играйте древнихъ грековъ, Шекспира, Шиллера, Гете, Мольера, Пушкина и т. д. -- текстъ всегда останется выше исполненія. Нисколько не сомнѣваюсь, что труппа Станиславскаго дала бы и въ этомъ репертуарѣ великолѣпные образы, достигла бы возможной гармоніи исполненія. Найдены были бы подходящіе темпераменты, фигуры, обстановка и т. д. Но эта почва уже достаточно разработана. Все лучшее въ этомъ направленіи уже сдѣлано и все-таки подлинники остались такими же, какъ были. Театръ ничего не прибавилъ имъ отъ себя. Произошло это, я думаю, потому, что, несмотря на свою драматическую форму, эти произведенія предназначены, по преимуществу, для того, чтобы оставаться вѣчными книгами, ненуждающимися въ истолкованіи ихъ путемъ зрѣлища. Отмѣчу еще ту особенность, что этотъ, такъ сказать, библіотечный репертуаръ состоитъ исключительно изъ пьесъ, написанныхъ стихами.
Но стихи, какъ я уже говорилъ, повидимому, сыграли свою важнѣйшую роль въ искусствѣ. А между тѣмъ драма, какъ отраженіе жизни, продолжаетъ развиваться, и талантливые драматурги, изъ поколѣнія въ поколѣніе, неустанно примыкаютъ съ своимъ творчествомъ къ общему художественному движенію литературы. Но это уже "драма-зрѣлище" -- и ничего болѣе. Прозаическую пьесу просто неудобно читать. На каждомъ шагу надо воображать себѣ то, что едва намѣчено. Постоянно мелькаютъ фамиліи, короткія реплики, ремарки для сцены -- все это ужасно досаждаетъ читателю и настолгжо путаетъ его, что онъ готовъ бросить книгу и невольно требуетъ: "Пожалуйста, отдѣлайте все это для меня, покажите мнѣ все это въ лицахъ". И вотъ гдѣ необходимы актеры.
Таковъ именно драматическій репертуаръ нашего времени, и, вѣроятно, въ такой формѣ онъ получитъ дальнѣйшее развитіе. По отношенію къ такому репертуару сценическіе таланты являются громадной и самостоятельной творческой силой. Они должны возсоздавать чуть не на половину все то, что лишь набросано авторомъ. Ихъ воображеніе, ихъ артистическій вкусъ, ихъ вѣрное пониманіе людей и вдохновенная работа должна обратить рукопись въ цѣльную гармоническую картину жизни, полную красокъ, движенія и чувства.
V.
Замѣчательное единомысліе оказалось между Чеховымъ -- драматургомъ и московскимъ художественнымъ театромъ. Писатель и артисты вполнѣ подошли другъ къ другу. Вѣдь и пьесы Чехова составляютъ совершенно новое явленіе въ драматической литературѣ. Еще въ "Ивановѣ" Чеховъ пытался уже нарисовать простой психологическій этюдъ, безъ общепринятаго механизма въ "дѣйствіи" пьесы. Эту драму нашли умною, но мало пригодною для сцены, несмотря на то, что въ "Ивановѣ" Чеховъ еще довольно усердно держался установленныхъ пріемовъ,-- поддѣлывался подъ обычный персоналъ труппы, писалъ театральнымъ языкомъ, вводилъ комическихъ старухъ, шутовъ и т. п. Но въ "Чайкѣ" писатель уже открыто выразилъ свою ненависть къ существующему театру, а затѣмъ въ "Дядѣ Ванѣ", и еще болѣе въ "Трехъ сестрахъ", онъ, наконецъ, смѣло перешелъ къ изображенію на сценѣ повседневной жизни простыхъ людей.
И это, конечно, возстаніе противъ закововъ драматургіи. Подобное же движеніе замѣчается и на Западѣ. Съ одной стороны, Ибсенъ и Мэтерлинкъ выдвинули въ драмѣ на первый планъ поэзію душевныхъ настроеній, а съ другой -- большинство современныхъ драматурговъ уже избѣгаютъ въ своихъ пьесахъ крикливыхъ, героическихъ фигуръ и преимущественно занимаются жизнью "сѣренькихъ" людей. По этому поводу знаменитѣйшій фокусникъ мелодрамы Сарду недавно заклеймилъ революціонеровъ глубокимъ презрѣніемъ. Упоенный своимъ собственнымъ искусствомъ напрягать до чрезвычайности любопытство къ интригѣ, хотя бы съ нарушеніемъ правды бытовой, исторической, художественной и даже логической,-- Сарду гордо воскликнулъ: "Недалеко уйдутъ они съ своей психологіей. Драма, это прежде всего -- дѣйствіе".