Есть вещи почти неодолимыя, создаваемыя консерватизмомъ человѣчества, у котораго, какъ извѣстно, "привычка -- вторая натура". Дѣйствительно; вѣдь можетъ показаться чуть ли не преступленіемъ вопросъ: да почему же "драма это прежде всего -- дѣйствіе?" Вѣдь интрига въ въ драмѣ совершенно въ такой же степени важна или неважна, какъ и въ романѣ, потому что и то, и другое произведеніе воплощаютъ жизнь. Тутъ есть разница только въ публикѣ. Зрителемъ можетъ быть всякій, читателемъ не всякій. Въ театрѣ бываетъ, по преимуществу, "толпа". Говорятъ, толпу надо забавлять, заинтересовывать. Она -- дитя. Да. Но вѣдь нельзя же ее вѣчно держать въ младенчествѣ. Это -- педагогія дурного вкуса, это -- нескончаемыя сказки нянюшки.
Интрига, коллизія, героическіе злодѣи, размалеванныя фигуры, неистовыя страсти и т. п.-- все это важно и даже необходимо для тѣхъ авторовъ, которые не обладаютъ искусствомъ привлечь вниманіе къ естественному, искреннему и простому,-- кто не владѣетъ тайною поэзіи. Вѣдь то же самое происходило и съ поэмами, и съ повѣстями, и съ романами. Нѣкогда казалось "низкимъ" и невозможнымъ разсказывать обыкновенную жизнь въ стихахъ. Пушкинъ это опровергъ. Прежде для романа требовалась любопытная завязка,-- Тургеневъ создалъ дивные романы безъ всякой "выдумки". Левъ Толстой, гораздо ранѣе Зола, ввелъ въ беллетристику увлекательнѣйшія описанія всѣхъ мелочей жизни. И тотъ самый читатель, который прежде плѣнялся только уголовными, историческими и злодѣйскими романами, съ жадностью ожидая "продолженія", чтобы узнать, "чѣмъ кончилось",-- увлекся Толстымъ, какъ самымъ любимымъ собесѣдникомъ.
Замѣчу вскользъ, что и Чайковскій, страдавшій отъ ненавистнаго ему "героизма" оперъ, нашелъ истинную отраду для своего вдохновенія только тогда, когда сталъ писать музыку на Онѣгина...
И, кажется, можно безъ ошибки сказать, что наиболѣе полное "опрощеніе" искусства всегда шло изъ Россіи.
И однако же, относительно театра, навѣрно еще очень многіе возразятъ: "Но если мы увидимъ на сценѣ то же самое, что видимъ въ жизни, то въ чемъ же будетъ заключаться искусство? Да и кромѣ того, мы требуемъ отъ пьесы извѣстной идеи, поученія"... А такъ, просто, переносить жизнь но сцену -- къ чему же это поведетъ?!".
Чудесное впечатлѣніе, произведенное "Тремя сестрами" Чехова, въ исполненіи труппы Станиславскаго, силою вещей опровергаетъ это возраженіе. Но кромѣ того: почему же вы восхищаетесь живописцемъ, когда онъ даетъ вамъ цѣликомъ именно того самаго человѣка, котораго вы знаете въ жизни,-- почему преклоняетесь передъ писателемъ, когда онъ выражаетъ именно то, что вы наблюдаете вокругъ,-- а отъ драматурга и актеровъ вы требуете -- не живой красоты, а непремѣнно -- прикрасъ и фальши? Или вы все-таки настаиваете на необходимости поученія...
Тогда пусть поучаютъ со сцены какими угодно пріемами. Если цѣль хороша, то можно помириться со всякими средствами;-- "кому что помогаетъ"... Но неужели еще необходимо пространно доказывать, что высшее развитіе и нравоученіе дается обществу только искренними художниками? И что драматургъ такъ же, какъ и поэтъ, тѣмъ выше, чѣмъ онъ правдивѣе.
Поэзія есть высшая правда, внушаемая человѣку тайною жизни. Всѣ ее чувствуютъ, но немногимъ дано ее выразить. Въ этой таинственной правдѣ всегда есть нѣчто мучительное и печальное, но вмѣстѣ съ тѣмъ доброе и прекрасное. Въ ней содержатся всѣ лучшія права человѣка, за которыя такъ скучно, мелко, хлопотливо и въ то же время напыщенно ратуютъ иные, весьма усердные соціологи и прогрессисты. А художникъ или поэтъ -- приближаютъ человѣка къ этимъ правамъ легко, нечувствительно.
Ибо художникъ, ясно сознающій все величіе, глубину и прелесть міра Божьяго,-- невольно и всегда, во всемъ, что онъ выразитъ, будетъ находиться на сторонѣ того, что составляетъ благо человѣчества.
И если отъ этихъ школьныхъ истинъ мы возвратимся, напримѣръ, къ "Тремъ сестрамъ", съ помощью которыхъ Чеховъ и труппа Станиславскаго одержали побѣду надъ театральной рутиной,-- то что же мы увидимъ? Какое поученіе въ этой пьесѣ?