Все в небеса неслись душою,
Взывали с тайною мольбою
К N.N., неведомой красе,
И страшно надоели все.
Лермонтов
I
Так говорили гиганты нашей поэзии. Слова их оказались пророческими. Их чудные песни были почти последними. В настоящее время, казалось бы, уже вполне ясно, что возраст европейской изящной литературы должен заставить ее понемногу отказываться от рифмы, как от нарядов молодости, ибо ничто не в силах отвратить этого законного течения вещей {Я разумею возраст всей европейской культуры, включая сюда и Россию. Ибо, хотя мы вообще молоды, но в изящной словесности вполне сравнялись с Европою и, быть может, даже опередили ее.}.
Действительно, все стихи, какими писали от Гомера до наших дней, в особенности рифмованные стихи, -- положительно доживают свой век. Все образцы римской поэзии, песни трубадуров, терцины Данте, сонеты Петрарки, белый стих Шекспира, вся дивная версификация эпохи Гёте, Шиллера, Байрона, Пушкина, Лермонтова, Мицкевича, Гюго, Мюссе и Гейне, -- все эти формы поэтического творчества окончательно омертвели. От этих форм ожидать больше нечего. Новых стихов прежнего образца можно смело не читать вовсе, или, пожалуй, можно их прочесть, чтобы тотчас забыть.
Замечательно, что после Гейне не было уже ни одного великого рифмующего поэта. Мне могут возразить: "Но что же значит полстолетия в явлении, столь вечном, как поэзия?" Подобное возражение, очевидно, смешивает форму с содержанием. Ведь поэзия не в одних рифмах... Поэзия, конечно, будет жить, пока живы люди, но она будет искать новых оболочек. Недаром крупнейшие всемирные поэты второй половины века -- Тургенев, Флобэр и Мопассан -- высказали себя уже прямо в прозе.
Чтобы убедиться в обветшалости рифмы, необходимо сделать беглый обзор европейского Парнаса, начиная с шестидесятых годов.