Декаденты ищут новых форм. Пока они как бы поневоле только отрицают старые формы тем, что заполняют их непостижимым вздором, по малороссийской пословице "хошь гирше, та инше" -- хоть бы хуже, но по-другому. Быть может, и вся поэзия Случевского, и все курьезные пробы декадентов составляют лишь черновые наброски, -- одну лишь подготовку для того, чтобы выработать сперва содержание, а затем и форму новой лирики. Предсказывать трудно. Один из современнейших по своему настроению поэтов, бельгиец Метерлинк, предпочел выражать себя в драматизированной прозе -- отрывистой и печально-мелодической. Во Франции особенною популярностью пользуется рано умерший поэт Верлен (поэт, впрочем, довольно старый, ровесник Франсуа Коппе). Если его сравнить с нашими писателями, то он больше всего подошел бы к Фету, с его влечением к бессознательной романтической музыке. Там же, во Франции, в последнее время все чаще пишут стихотворения в прозе, с аллитерациями, с рифмами посередине фразы и т.п. Быть может, новая лирическая форма будет чем-то средним между ясным гекзаметром Гомера и лихорадочной прозой Достоевского, -- быть может, поэзия возвратится к надрывающей душу мелодии библейской прозы или к ритму церковных молитв... {Я.П. Полонский говорил мне, что он написал целую поэму неизвестным ему ранее метром, который он заимствовал из первых слов молитвы Господней:

Отче наш, иже еси на небеси.}

А может быть, мы теперь находимся вообще перед гибелью всех старых форм искусства, и форма лирическая, как самая давняя, отживает ранее других...

Но так или иначе, для прежней метрической поэзии, говоря словами Мити Карамазова, "цикл времени завершен". Если бы снова народился величайший мастер этой формы, то он уже не сумел бы сказать на языке своих предшественников ничего более великого, чем то, что они высказали.

Омертвела ли, однако, сама поэзия? О нет! Более, чем когда-либо, она снова вступает в свои права. Она, можно сказать, со всех концов начинает проникать собою всю современную литературу. Теперь не трудно назвать сколько угодно природных лириков не только между повествователями, но даже среди газетных публицистов и фельетонистов. Прежний метр создал поэзию, которая сделалась теперь стариною. Со временем эта старина обратится в недосягаемо великую, вечную древность. Но поэзия не исчезнет с отречением от старой лирики. Ныне эта прежняя поэзия атрофировалась, обратилась в "рудиментарный отросток".

Но если бы даже настал день ее смерти, то и тогда можно будет все-таки воскликнуть: "Да здравствует поэзия!"

VIII

На этом оканчивались мои заметки почти в том виде, как я их первоначально набросал. Теперь позвольте рассказать, как они возникли и что я услышал, когда ознакомил с моею рукописью некоторых специалистов поэзии и критики.

Когда после смерти Полонского старейший из поэтов К.К. Случевский перенес к себе его "пятницы" с правом входа на них только для поэтов, -- я, хотя и "отставной", был приглашен на эти собрания. В первое же мое посещение я высказал сомнение в жизнеспособности Парнаса. Мое заявление, должен правду сказать, было встречено не только без негодования, но с весьма объективною любознательностью. Присутствующие нашли вопрос интересным и пожелали выслушать мои доказательства. Но что же тут было доказывать? Такие вещи просто чувствуются... Я ответил, что вопрос этот мне представляется решенным как-то безотчетно и до того ясно, что мне было бы и трудно, и скучно что-либо доказывать.

Прошел год. Некоторые из сомневавшихся уже понемногу склонялись к моему мнению. В начале прошлого года я встретился а одном обществе с Бурениным, Случевским и Загуляевым. Мы заговорили на ту же тему. Буренин заметил: "Да, пожалуй, вы правы". Случевский горячо возражал, а Загуляев самым решительным образом примкнул ко мне. Наконец, настоящею осенью в одном из фельетонов "Нового времени" (не помню даже, в чьем) совсем вскользь было высказано предположение, что "стихи исчезнут". Я видел, что эволюция в лирике уже подмечена другими, что мое наблюдение оправдывается самою жизнью, и мне подумалось, что нет никакой надобности говорить о вещах, которые уже достаточно обозначились: пройдет время -- они станут очевидными. Но меня подбивали -- и вот я высказал мою мысль, как умел.