Тогда мне пришлось выслушать замечания, которые я здесь привожу, в ожидании, конечно, еще новых и новых. Ввиду интимности моих бесед считаю излишним называть имена. Два образованнейших критика разошлись: один сказал, "что вопрос представляется ему поставленным верно и не нуждается в дальнейшей мотивировке, потому что это повредило бы цельности". Другой, прочитав рукопись, отозвался, без мотивов, что он "не со всем согласен". Но любопытнее всего мнение нескольких поэтов. Должен оговориться, что с заведомыми врагами вопроса, которые ничего о нем и слышать не хотели, я, конечно, не совещался.
Один из поэтов сказал мне:
"Все, что вы говорите, неверно. Вы словно оглохли, или не хотите слышать новых песен и мотивов, которые уже есть в поэзии и вполне слились с тою же лирическою формою. Странное дело! Как это возможно, чтобы люди выражали себя в этой форме непрерывно в течение целых сорока лет и ничего не выразили! Разберите же их произведения внимательно, прислушайтесь к ним и тогда, по крайней мере, вы будете говорить во всеоружии доказательств. Да и как оставить эту форму, когда никакой другой с основания мира не выдумано и когда она просто природна у человека....
Согласен, что мой вывод был бы нагляднее, если бы я подробно разобрал произведения новейших поэтов, но ведь я не исчерпываю вопроса, а только ставлю его, и для этой цели мне было достаточно того, что я высказал.
Но я нашел среди поэтов и моих единомышленников. Они говорили: "Практически вы правы. С прежнею метрическою формою мы плохо уживаемся; ничего с этим не поделаешь! Но вас можно упрекнуть в том, что вы равнодушно хороните мертвого и мало увлекаетесь самою важною темою, -- верою в Воскресение. Вы обрываете заметки на самом существенном и любопытном. А здесь, собственно, и начинается вопрос..."
Предоставляю судить по тексту моего очерка, равнодушен ли я к великой покойнице. Правда, я не увлекаюсь заботою о поэзии будущего, но это лишь потому, что за поэзию я слишком спокоен -- она есть и будет. А в какой форме -- не все ли равно?
После всех этих споров я решился огласить перед публикой и мои заметки, и вызванные ими возражения.
1900 г.