На земле самолет облепили техники, механики, инженеры. Спрашивают летчика: «Где?», «Что?», «Как?». Подъехал Ермолаев, заворчал:
— Зуд у него, зуд… У всех новичков зуд. Больше месяца не летал — вот и зуд.
Худой, жилистый Курманов молча стоял у самолета, облизывая сухие, спекшиеся губы.
— Но это же тебе показалось. Показалось… — не унимался командир эскадрильи. Ему была дорога каждая минута, и он нервничал из-за простоя самолета.
— Не показалось, товарищ капитан, был зуд, — невозмутимо настаивал на своем Курманов.
— Был… Был… Вот сейчас слетаю и докажу, что тебя леший попутал, — взгорячился Ермолаев и, решительно поднявшись в кабину, запустил двигатель.
Курманов побагровел. Он порывисто подошел к технику самолета, взял рабочую тетрадь и сделал в ней запись: «Находясь в зоне пилотирования, почувствовал на самолете зуд. Доложил капитану Ермолаеву и прекратил полет. Лейтенант Курманов».
Техник, маленький, черный от солнца и ветра, одни только глаза белесо сверкают, метнулся на рулежную дорожку, встал лицом к самолету, предупредительно скрестив над головой руки. Ермолаев увидел его, и в ту же минуту двигатель захлебнулся и стих. Выключив двигатель, Ермолаев торопливо спустился из кабины на землю и еще больше вскипел:
— Что натворил?! Что натворил?! Раз слетал — и самолет на прикол поставил. Планы, налет — все горит, из-за одного горит!
Ермолаев резко махнул рукой и метнулся к полковнику Дорохову: