— Это же чудо — вертикальный взлет! Прямо со стоянки — за облака!
— Для кого чудо, а для кого и нет. За взлет я и авиацию-то полюбил. Ну как без него жить пилоту?
— Не это главное, Лекомцев, — сказал Курманов, радуясь его настроению.
— Не это? — удивился Лекомцев. — А что же тогда?
— Душа чтоб крылатой была. Случается же такое: летчик вроде бы и сам с усам, а глядишь — в душе бескрылый. Вот чего бойся.
У Лекомцева душа была крылатой. Он возвращался на землю с таким чувством, будто совершил первый в жизни самостоятельный полет. Ему хотелось сочинять стихи. Как тогда, в училище. Там после первого самостоятельного комсорг группы оказал: «Ребята, пусть каждый из нас напишет одну-две фразы о первом самостоятельном полете. Мы занесем их в альбом и подарим инструктору».
Раньше Лекомцева считали неперспективным летчиком. Летал он мало и потому неуверенно. Робкий, застенчивый, он терял веру в себя, не зная истинную причину неудач. А тут Курманов: «Не знаете разве — от бездействия гаснут силы сопротивления. Дайте Лекомцеву хороший налет и увидите, как проснется в нем и вскипит боевая дерзость. Не боги горшки обжигают!» Курманов слетал с ним раз и сказал: «Ты можешь!» Как он тогда окрылил «забытого» летчика!..
На разборе полетов Лекомцев ловил каждое слово комэска. В авиации так заведено: молод ты или стар, лейтенант или генерал-лейтенант, но, если совершил полет, твои действия будет разбирать командир во всех подробностях, начиная от подготовки к полету и кончая посадкой и заруливанием на стоянку. Без такого земного разбора летчик не будет допущен к очередному заданию.
Этот профессиональный разговор с глазу на глаз проводится по горячим следам полетов. Тут господствует откровенная прямота. Без нее, без этой суровой прямоты, не может быть поставлена служба повседневно рискующих людей.
На разборе отмечаются первые проблески опыта, отсеивается, как шлак, случайное и непрочное. И человек познается здесь не меньше чем в воздухе.