— Не понимаю тебя, Петрович. Что ты хочешь сказать?
— Что? Теперь Курманова не узнать. Не узнать, товарищ командир.
— Как не узнать?! — с недоумением воскликнул Дорохов.
— А так, к нему с плановой таблицей, очередные полеты мараковать надо, а он: «Подожди, Петрович. Не спеши с полетами». Вот вам и Курманов. А чего ждать? Чего ждать, спрашивается?!
— Это на него непохоже, что с ним? — обескураженно произнес Дорохов.
— Кто знает, догадываться только можно: Лекомцев ему погоду испортил. — Дорохов молчал, и Ермолаев изменившимся тоном добавил: — А ведь предупреждали Курманова…
Дорохову разговор не нравился, и он не хотел продолжать его. Волей-неволей получалось, будто он вынуждал Ермолаева жаловаться, чего тот, мягко говоря, не любил. Ермолаев самозабвенно отдавался службе, аккуратно исполнял указания свыше, и в полку среди командиров Дорохов не видел надежнее себе опоры. С ним ему хорошо работалось. И тем непонятнее он был Дорохову теперь. Ему явно чего-то не хватало: то ли откровенной прямоты, то ли уверенности в себе. Ну чего Ермолаеву остерегаться Курманова: авторитет, опыт — все при нем!
— Ладно, Петрович, позвоню Курманову, — снисходительно сказал Дорохов.
Майору Курманову Дорохов позвонил не сразу. Сбросил с себя китель, галстук, выпил из-под крана холодной воды и долго ходил из угла в угол, но телефонную трубку не брал, оправдывая это тем, что едва ли Курманов успел вернуться со спортивной площадки.
Кто-кто, а Курманов из всех летчиков останется в памяти Дорохова горящим костром. Торные дороги ему пресны, а жесткие рамки правил тесны, как небо в грозу. Тут все очевидно; заденет, бывало, Дорохов кого из летчиков — Курманов стеной встанет: «Вот мы пилоту твердим: это нельзя, то нельзя, а интересно, что говорили штабс-капитану Нестерову, когда он сотворил «мертвую петлю», что пророчили Арцеулову, который сам ввел машину в штопор и укротил его? А Чкалову… Да вот хотя бы комдиву нашему генералу Караваеву. Взял да и сел на грунт. А что теперь? А теперь все садимся. Выходит, что сегодня нельзя — завтра можно…»