— Товарищ командир, я хотел повторить… Помните, на учениях… Косая петля, боевой разворот…
— Ну повторил, а результат? — сухим ровным голосом продолжал Курманов. — А результат — ЧП.
Лицо у Лекомцева было бледным, глаза вылиняли, и, словно бы не к месту, был вздернут кверху нос. Сознавая свою вину и не зная, в чем она проявилась, Лекомцев отвечал сбивчиво, отводя в сторону глаза:
— Все делал как надо, а вот что с рулями — не знаю. Не понял. Не было времени… Может, перегрузку завысил.
— Думай, Лекомцев, думай. Бездумность противопоказана самим временем.
Курманова брала досада. Он не сомневался в том, что Лекомцев «делал как надо», сам накануне проверял его, знает: пилотирует он отлично. Но его раздражало другое: почему Лекомцев не мог толком объяснить, что произошло с самолетом? Заладил одно: рули! Загадка, а не ответ летчика. Конечно, в воздухе раздумывать некогда, но меты летчик оставить должен, и по ним человеческая память начнет восстанавливать, что и когда было с ним самим и с самолетом. У Курманова запечатлелась атака Лекомцева на полигоне. Помнит, какое замечание он сделал летчику: «Энергичней уходи от цели. Энергичней». А через каких-то полминуты — аварийная ситуация. Вот Курманов и ломал голову, в чем тут дело. И от Лекомцева требовал: «Думай!»
Лекомцев находился в взволнованном состоянии. Курманов послал его отдохнуть, но увидел полкового врача и остановил Лекомцева:
— Доктор, а ну-ка проверь, где у Лекомцева сердце. Может, в пятки ушло.
Молоденький старший лейтенант измерил у Лекомцева давление, послушал пульс, и лицо его расплылось в улыбке.
— Все в норме, товарищ майор. Может снова лететь. Курманов заметил, как Ермолаев опустил голову и по его лицу скользнула скептическая улыбка: куда, мол, ему теперь, долетался, дальше некуда. Когда они остались вдвоем, Курманов резко спросил Ермолаева: