— Петрович, скажи, что ты видел?
Командирский голос Курманова успокаивающе подействовал на Ермолаева, который никак не мог освободиться от нервного напряжения. Он был злой на Лекомцева, хотя виду старался не подавать. Вместо ответа Ермолаев угодливо посмотрел на Курманова. Понимаю, мол, тебя, Курманов, в каком некрасивом положении оказался ты перед полком, кисло, конечно, у тебя на душе, да что поделаешь — сам заварил кашу.
Курманову не понравился сочувственный взгляд Ермолаева. Почему медлит, почему уходит от ответа, которого он ждет больше всего?
— На, закури, закури… — предложил Ермолаев, не выдерживая упорного, ждущего взгляда Курманова.
Курманову хотелось закурить, но ему противна была интонация Ермолаева. Какая-то сострадательная. И еще была причина: почему он избегает прямого разговора? Курманов спросил настойчивее:
— Ты все-таки скажи: что случилось? Как шел самолет, видел?
Ермолаев сминал недокуренную сигарету, брал другую и опять не докуривал. Неудачи полка он связывал теперь лично с Курмановым, в которого окончательно перестал верить. Он думал и об ответственности, которая ляжет и на него, как руководителя полетов. И из-за кого пострадал? Из-за Лекомцева. Скажут: нерешительно действовал, не был тверд. Но он же упрям, этот Лекомцев, как и Курманов. Ермолаеву не хотелось вести разговор, но настойчивость Курманова вынудила его сказать:
— Ну видел, видел…
Курманов, удовлетворенный ответом, оживился, даже протянул руку за сигаретой.
— Видел! Значит, порядок.