- Я знаю каждый день ее жизни, - отвечал Рам Дасс. - Я знаю, когда она уходит и когда возвращается; ее печаль и ее скромные радости; холод и голод, которые ее мучают. Я знаю, как она сидит по ночам над книгами; знаю, как ее тайные друзья прокрадываются к ней и она веселеет, как веселеют дети даже в тисках нищеты, потому что она может поболтать с ними и втихомолку посмеяться. Если б она заболела, я бы узнал об этом и, если бы только это было возможно, тотчас пришел ей на помощь.
- Ты уверен, что сюда, кроме нее, никто не заходит? А сама она не вернется? Если она вдруг нас здесь застанет, она перепугается, и план Кэррисфорда-сахиба расстроится.
Рам Дасс неслышно подошел к двери и встал возле нее.
- Сюда никто не подымается, сахиб, - сказал он. - Она ушла с корзиной и долго еще не вернется. Если я стану здесь, я услышу шаги, как только она начнет подыматься с последней площадки.
Секретарь вынул из нагрудного кармана карандаш и блокнот.
- Смотри же, не пропусти, - распорядился он. И начал медленно и беззвучно обходить жалкую каморку, что-то быстро записывая в блокноте.
Сначала он подошел к узенькой кровати, пощупал рукой матрас и вскрикнул от удивления.
- Жесткий, как камень! Нужно заменить его как-нибудь, когда ее не будет дома. Придется это сделать в другой день. Сегодня не успеть.
Он приподнял покрывало и взглянул на плоскую подушку.
- Покрывало выцветшее и старое, одеяло тонкое, простыни все в заплатах, - сказал он. - Каково ребенку спать в такой постели? А еще называют свой дом респектабельным! Камин, верно, целую вечность не топили, - прибавил он, взглянув на ржавую решетку.