Любопытнее всего было то, как изменилось ее положение среди воспитанниц. Прежде к ней относились как к юной королеве - теперь же она словно не имела к ним никакого отношения. Она так много работала, что у нее не было времени даже перемолвиться с кем-нибудь из них словечком. К тому же она скоро заметила, что мисс Минчин предпочитает держать ее подальше от учениц.
- Я не желаю, чтобы она разговаривала или сближалась с воспитанницами, - говорила мисс Минчин. - Девочек трогают страдания, и, если она начнет рассказывать о себе всякие романтические истории, они станут смотреть на нее как на несчастную героиню, а это наведет родителей на ложные умозаключения. Пусть лучше держится в стороне - это соответствует ее положению. Я дала ей крышу над головой, больше ей нечего ждать.
Сара многого и не ждала, к тому же она была слишком горда, чтобы стараться сохранить близость с ученицами, которых явно смущало ее положение. Сказать по правде, воспитанницы мисс Минчин были весьма недалекие и избалованные девочки. Они привыкли к тому, что богаты и все им угождают, и, когда платья у Сары обтрепались и было уже невозможно скрывать, что башмаки у нее худые и что ее посылают за провизией; если на кухне чего-то не хватит, и она тащит ее в корзинке по улицам, - им начало казаться, что заговорить с нею было бы все равно, что заговорить с самой последней служанкой.
- Подумать только, неужто у нее были когда-то алмазные копи! - говорила Лавиния. - Вы только поглядите, какой у нее вид! А уж странная, дальше некуда! Мне она никогда не нравилась. Смотрит на всех и молчит - словно выясняет, какие мы. Видеть ее не могу!
- Да, это правда! - согласилась Сара, когда ей передали слова Лавинии. - Я потому на некоторых из них так гляжу, что хочу знать, какие они. Я их потом обдумываю.
Дело в том, что Саре не раз уже удавалось избежать каверз, которые то и дело подстраивала ей Лавиния. Лавинии так хотелось досадить воспитаннице, которой когда-то гордилась мисс Минчин! Ну а Сара никогда никому не досаждала и старалась держаться в стороне. Она выполняла тяжелую работу по дому; шла в непогоду по улицам с пакетами и корзинками; зубрила французский с малышами, так и норовившими отвлечься. Платье ее износилось; она исхудала; обедала она на кухне. Никому не было до нее никакого дела, отчего жить становилось еще горше; она замыкалась в своей гордости и не жаловалась на такое обращение.
'Ведь солдаты не жалуются, - говорила она себе, сжимая зубы. - И я не буду жаловаться, представлю себе, что я на войне'.
Однако бывали минуты, когда ее детское сердце чуть не разрывалось от горя и одиночества. И разорвалось бы - если б не три подруги.
Первой была Бекки - да, всего лишь Бекки. Всю ту долгую ночь, которую Сара впервые провела на чердаке, когда под полом возились и пищали крысы, ее утешала мысль о том, что за стеной есть еще одна девочка. В последующие ночи она ощущала присутствие Бекки еще сильнее. У Сары почти не было случая перекинуться с Бекки словечком. У каждой была своя работа, и остановись они поболтать, это восприняли бы как желание побездельничать.
- Только вы, мисс, не сердитесь на меня, - шепнула ей Бекки в то первое утро, - если я буду невежлива с вами, не буду говорить 'пожалуйста', или 'спасибо', или 'простите'. Если я стану так говорить, нам обеим достанется. Я побоюсь на это время тратить.