И опять они шли молча, время от времени поправляя на ходу свое снаряжение.
— А жарко становится… — проговорил Кедров. — В сапогах у меня песок…
— Но смотрите, — обернулся Лукин, — мы нагружены, а оставляем в песке совсем неглубокие следы! Вот что значит, уменьшение тяжести вдвое.
По дороге они набрели на водоем, обросший колючками. Ничто не оживляло его спокойной поверхности, затянутое ржавой пленкой. Лукин набрал в бутылку красноватой воды, попробовал и сплюнул.
— Горькая соль, — сказал он, — хуже английской!
Когда они поднялись на холм, то, что издали было принято ими за пик, оказалось огромной статуей. Наполовину занесенная оранжевым песком, она возвышалась перед ними, крылатая и загадочная. У нее было два лица, обращенные в разные стороны. Странные, нечеловеческие лица, нависшие лбы и невидящий взгляд устремленных вдаль совиных глаз! Удивленные до крайности, Лукин и Кедров стояли как вкопанные, молча взирая на это чудо среди пустыни. Одно лицо статуя казалось юным, другое пересекали суровые морщины. Острые крылья вздымались за плечами, в каменных глазницах лежал песок.
— Что это? — проговорил Лукин. — Что это может быть? Неужели марсиане такие?
Закинув головы, они медленно обошли статую. Кедров перевесил кинокамеру на грудь, взялся за ручку.
— Вероятно, — сказал он, — сделана она марсианами, но по их ли образу и подобию, сказать трудно.
— А что, если марсиане такие огромные? — воскликнул Лукин. Он сам был большой и любил все большое. — Во всяком случае, в какой-то мере эта статуя должна их напоминать. Вспомните сфинксов: наполовину они люди.