Тутъ такъ сжато и въ то же время такъ выразительно сказывается поэтъ, влюбленный въ жизнь. Онъ не хочетъ вдохновляться чужими видѣніями. Онъ отшатывается отъ нихъ, чтобы они не загородили жизни, жизни внѣшней, трепетавшей кругомъ него или трепетавшей когда-то, насколько онъ можетъ это чувствовать, во всѣхъ окружавшихъ его памятникахъ старины. Эту жизнь будетъ онъ выполнять и одухотворять воображеніемъ. Италія для Байрона оказалась не картинной галлереей; это -- родина страдавшаго Tacсо, родина Данте, а теперь родина всѣхъ этихъ пѣвцовъ, гондольеровъ, свѣтскихъ чичисбеевъ и очаровательныхъ красавицъ" пестрая толпа которыхъ наполняла его домъ на каналѣ Гранде и такъ поразила Шелли, когда онъ посѣтилъ своего друга въ Венеціи.
Байронъ и Шелли часто видѣлись въ Италіи; лѣтомъ 1817 года они жили вмѣстѣ на "вилледжатурѣ" Байрона, около Бренты, въ окрестностяхъ Венеціи.
И теперь ихъ отношенія опредѣляются лучше. Байронъ, старшій поэтъ и тогда неизмѣримо болѣе извѣстный, чѣмъ Шелли, въ Швейцаріи скорѣе ученикъ Шелли, Теперь Шелли продолжаетъ вліять. Онъ больше знаетъ; онъ можетъ болѣе твердыми шагами подойти къ Данте. Но поэты уже разошлись въ своихъ исканіяхъ, и раздвоило ихъ именно это Байроновское упоеніе жизнью, какъ раньше ихъ сближало упоеніе природой и философски-нравственное и политическое раздумье. Байронъ идетъ по пути своихъ задатковъ юмора и сарказма, питающихся переживаніями самой жизни. Проведя еще второй годъ въ Венеціи, онъ еще болѣе входитъ въ итальянскую жизнь, и она своимъ блескомъ и своей рѣзвой пестротой подзадориваетъ его наблюдательность и дразнитъ его юморъ. "Галлюцинатъ, стоящій внѣ общества", могъ быть источникомъ знанія и болѣе провѣренной углубленной мысли. Онъ былъ идеальный собесѣдникъ для Байрона. Когда Байронъ и Шелли вмѣстѣ изъѣздили верхомъ весь Лицо, -- это было еще болѣе тѣсное проникновеніе двухъ геніевъ, чѣмъ дружба Гёте и Шиллера; но люди они были еще болѣе разные, чѣмъ оба великихъ нѣмецкихъ поэта. Байронъ могъ отразить то, что говорилъ "галлюцинатъ" Шелли, но у него не хватало терпѣнія и упорства, чтобы задумывать такіе проникновенные символы; его влскло къ образамъ рѣзкимъ и ярко очерченнымъ, какіе давала жизнь.
Это художественное направленіе Байрона, творца "Донъ Жуана", выразилось въ созданіи "Беппо".
Если знакомство съ Шелли и жизнь на Женевскомъ озерѣ привели тогда въ нѣкоторый порядокъ взволнованность души Байрона, то теперь, во второй годъ пребыванія въ Венеціи, среди этой свободной, ничѣмъ теперь не стѣсняемой жизни нашедшаго себѣ, наконецъ, пріютъ изгнанника, для Байрона настало то спокойствіе созерцанія жизни, о которомъ когда-то поэтъ мечталъ, но безуспѣшно. Это біографическое значеніе возникновенія "Беппо" прекрасно очертилъ проф. Кеппель. "Вплоть до этой венеціанской исторіи, повидимому основанной на дѣйствительномъ происшествіи, -- пишетъ онъ, -- Байронъ былъ поэтъ-моралистъ, у котораго за обнаруживаніемъ грѣха неизмѣнно слѣдовало возмездіе. Съ "Беппо" впервые поэтъ входитъ въ такой міръ, гдѣ грѣхъ смѣло и свободно можетъ проявляться безъ того, чтобы вызвать непремѣнно наказаніе, -- въ міръ, котораго моральный укладъ онъ можетъ описывать шутя, какъ нѣчто само собою понятное. Онъ судитъ по развертывавшейся передъ нимъ венеціанской дѣйствительности, показавшей ему такія любящія парочки, какъ Лаура и ея графъ".
Венеція несомнѣнно подходила Байрону. Теперь, послѣ столькихъ испытаній, если онъ не жилъ такъ, какъ хотѣлъ, то во всякомъ случаѣ жилъ такъ, какъ при настоящихъ условіяхъ было всего легче и спокойнѣе жить. И жить, и работать. Потому что Байронъ работаетъ, если не такъ нервно, какъ въ Лондонѣ, то такъ же производительно. Его переписка за это время даже всего болѣе отражаетъ именно литературные интересы; они только переплетаются свободно съ разсказами о похожденіяхъ, своихъ и чужихъ, теперь разсказанныхъ вездѣ съ юморомъ, уже не озлобленнымъ, какъ прежде, а мягкимъ и веселымъ. Главные корреспонденты его, кромѣ сестры и (чисто дѣловая переписка) Гансона, это Муръ и Муррей. Тутъ проходитъ вся сутолока перехода созданій поэта съ его письменнаго стола черезъ печатный станокъ въ руки публики. Муру Байронъ пишетъ и о чужихъ созданіяхъ. Онъ живо интересуется его "Лаллой Рукъ". Онъ пересыпаетъ свои письма смѣхотворными стихами на литературныя новости, Судъ критики его теперь не волнуетъ. Онъ читаетъ отзывы, требуетъ, чтобы они были ему присланы; и когда Муррей задерживаетъ ихъ сообщеніе, потому что они неблагопріятны, Байронъ отвѣчаетъ, что давно прошло время, когда подобныя вещи волновали его. Теперь Байронъ -- писатель, увѣренный въ себѣ и на вершинѣ славы. Онъ быстро посылаетъ все, что пишетъ; ненасытное самолюбіе его либо удовлетворено, либо стало зрѣлѣе и спокойнѣе.
Это новое, установившееся на нѣкоторое время отношеніе Байрона къ литературѣ, соотвѣтствующее и его общему настроенію, выразилось ярко во время нападокъ на него Соути, не переставшаго бичевать Байрона съ того самаго момента когда поэтъ покинулъ Англію. Вотъ что пишетъ Байронъ по этому поводу Муррею уже въ ноябрѣ 1818 года, посылая ему первую пѣснь "Донъ Жуана", "Мазепу" и "Оду на Венецію":
"Лордъ Лодердэль уѣхалъ отсюда двѣнадцать дней назадъ съ грузомъ поэзіи, адресованнымъ м-ру Гобгоузу, -- все вещи новенькія съ иголочки и въ рукописи. Вы увидите, что онѣ собою представляютъ. Я занялся господиномъ Соути, и онъ получитъ отъ меня и еще, прежде чѣмъ я раздѣлаюсь съ нимъ. Я слыхалъ, что этотъ, негодяй говорилъ два года навалъ по возвращеніи изъ Швейцаріи, будто Шелли и я состоимъ въ лигѣ кровосмѣшенія, и проч., и проч. Онъ наглый лжецъ! Женщины, на которыхъ онъ намекаетъ, не сестры, -- одна дочь Годвина отъ Мэри Уольстонкрафтъ, а другая дочь нынѣшней второй г-жи Годвинъ отъ предыдущаго мужа; далѣе, будь онѣ даже сестры, никакой совмѣстной связи не было.
Можете сказать то, что я говорю, кому угодно, и въ частности Соути, на котораго я смотрю какъ на грязнаго лжеца и ракалью, и скажу это публично и докажу это чернилами, -- или его кровью, не считай я его черезчуръ поэтомъ, чтобы онъ сталъ рисковать ею. Имѣй онъ за собой сорокъ журналовъ, какъ онъ имѣетъ за собой " Quarterty", я напалъ бы и тогда на этого писаку: но я не хочу дѣлать ничего изподтишка. Скажите ему отъ меня то, что я говорю, а также и кому угодно еще.