Вмѣсто возвращенія на родину оставалось лишь предпринять путешествіе по Италіи: Надо было видѣть Флоренцію, "изъ-за Венеры", хотя бы проѣздомъ; хотѣлось посѣтить Римъ и видѣть папу, сказать ему, что въ парламентѣ онъ, Байронъ, отстаивалъ права ирландскихъ католиковъ. И тутъ дѣло еще осложнилось. Вопросъ о сближеніи съ женой затруднился извѣстіемъ о рожденіи отъ Дженъ Клермонъ дочери, Аллегры. Это событіе имѣло мѣсто 12 января, но Байронъ пишетъ о немъ сестрѣ лишь въ маѣ. Только тогда узналъ онъ, что вновь сталъ отцомъ:
"Дорогая Августа! Я остановился здѣсь, возвращаясь изъ Рима въ Венецію. Изъ Рима я написалъ тебѣ довольно длинное письмо. Гобгоузъ уѣхалъ на короткое время въ Неаполь.
Во время моего пребыванія я получилъ одно-два твоихъ письма, старое и новое. Мое здоровье возстановилось и оставалось удовлетворительнымъ даже въ жару; я много ѣзжу верхомъ и карабкаюсь по горамъ,-- живу на открытомъ воздухѣ все время съ тѣхъ поръ, какъ пріѣхалъ сюда.
Буду радъ имѣть вѣсти отъ тебя или о тебѣ к твоихъ и моихъ дѣтяхъ. Кстати, я -- кажется, снова сдѣлался отцомъ дѣвочки, отъ лэди, которую ты узнаешь по сказанному о ней въ предыдущихъ письмахъ, той самой, которая вернулась въ Англію, чтобы стать incognito матерью, и которую я молю боговъ удержать тамъ. Я нѣсколько недоумѣваю, что дѣлать съ этимъ новымъ произведеніемъ (которому уже два или три мѣсяца, хотя вѣсть о немъ я получилъ только въ Римѣ); вѣроятно, пошлю за дѣвочкой и отдамъ ее въ Венецію въ монастырь, чтобы она стала доброй католичкой и (быть можетъ) монахиней, этого званія нѣсколько недостаетъ въ нашей семьѣ.
Мнѣ говорятъ, что она очень красива, у нея голубые глаза и темные волосы, и хотя я никогда не былъ привязанъ и не притворялся привязаннымъ къ ея матери, все же, въ виду вѣчной войны изъ-за моей законной дочери Ады и предвидимой мною разлуки съ нею, хорошо имѣть кого-нибудь, на кого можно возложить свои надежды. Мнѣ надо будетъ любить кого нибудь въ старости, и обстоятельства, вѣроятно, сдѣлаютъ это бѣдное маленькое созданіе моимъ великимъ и, пожалуй, единственнымъ утѣшеніемъ".
Рѣшеніе не возвращаться въ Англію было принято лишь въ апрѣлѣ 1817 года. "Я не пріѣду въ Англію, а черезъ нѣсколько дней отправляюсь въ Римъ. Въ іюнѣ я вернусь въ Венецію", -- пишетъ Байронъ Муррею 14 апрѣля. Теперь съ Англіей все покончено. Въ дальнѣйшей перепискѣ уже часто говорится о продажѣ Ньюстэда. Байронъ осуществитъ теперь ту программу жизни, которая мерещилась ему еще въ Греціи.
Путешествіе Байрона по Италіи, черезъ Феррару, Модену, Равенну и Римъ, привело его къ болѣе близкому знакомству съ пластическими искусствами. Въ Швейцаріи природа, здѣсь -- искусство. Это видно изъ послѣдней пѣсни "Чайльдъ Гарольда". Но искусство Байронъ воспринималъ холодно, какъ сравнительно холодно говоритъ онъ объ немъ и въ "Чайльдъ Гарольдѣ". "Я ничего не понимаю въ живописи", -- сознается Байронъ въ письмѣ къ Муррею. Онъ говоритъ даже, что "ненавидитъ живопись".
Эти признанія поэта въ высшей степени интересны:
"Помните, однако, что я ничего не понимаю въ живописи и ненавижу картону, если она не напоминаетъ мнѣ о чемъ нибудь видѣнномъ мною или же о томъ, что я считаю возможнымъ увидѣть; вотъ почему я гнушаюсь и плюю на всѣхъ святыхъ и на сюжеты половины тѣхъ нелѣпостей, которыя я вижу въ церквахъ и дворцахъ; никогда въ жизни я не испытывалъ такою отвращенія, какъ въ бытность мою во Фландріи къ Рубенсу и его вѣчнымъ женамъ и адскому, какъ мнѣ казалось, блеску красокъ, а въ Испаніи я былъ не очень высокаго мнѣнія о Мурильо и Веласкецѣ. Повѣрьте, имъ всѣхъ искусствъ живопись -- самое искусственное и неестественное и всего больше дѣйствуетъ на глупость человѣческаго рода. Я еще не видывалъ картины или статуи, которая хоть на версту приближалась бы къ моему представленію или ожиданію; но я видывалъ много горъ, морей, рѣкъ, ландшафтовъ и двухъ трехъ женщинъ, которыя были настолько же выше его, не говоря уже о лошадяхъ, львѣ (у Вели-паши) въ Мореѣ и тигрѣ въ Эксетерской Биржѣ .