Однажды, -- разсказываетъ Байронъ, -- двоюродная сестра Маріанны написала Байрону письмо к на его приглашеніе явилась къ нему, пока Маріанна съ мужемъ были въ гостяхъ. Но только успѣла она войти, какъ въ комнату ворвалась Маріанна, бросилась на свою двоюродную сестру, начала бить ее по щекамъ и потомъ за волосы вытащила изъ комнаты. Очевидно, она устроила заранѣе черезъ своихъ слугъ засаду для назойливой соперницы. Другой разъ она такъ расплакалась и разволновалась у Байрона, что на ея крики явился мужъ, и Байронъ ждалъ, что теперь ему или ей придется отвѣтить за ихъ любовь, Дѣло, однако, кончилось ничѣмъ, хотя сомнѣнія въ отношеніяхъ Маріанны и Байрона болѣе не могло быть. Байронъ юмористически заканчиваетъ этотъ разсказъ, говоря, что объяснить эту сцену мужу онъ предоставилъ уже самой Маріаннѣ, зная, что въ такихъ случаяхъ женское краснорѣчіе далеко превосходитъ мужское.
Рядомъ съ подобными связями, Байронъ вообще ведетъ здѣсь самую разсѣянную жизнь. Ему нравятся карнавалы своимъ шумнымъ и захватывающимъ весельемъ, весельемъ уже не только свѣтскаго дэнди, какъ бывало въ Англіи, а еще тѣмъ особымъ всенароднымъ праздничнымъ разгуломъэ который сохранился въ одной только^ Италіи. Знатный лордъ, всемірно знаменитый, сорившій деньгами, красавецъ и свѣтскій дэнди, блисталъ и въ венеціанскихъ гостиныхъ. Чаще всего бывалъ онъ у графини Альбрицци.
И если жизнь Венеціи именно своими развлеченіями, разгуломъ своей piazzetta, этимъ всенароднымъ салономъ подъ открытымъ небомъ, такъ увлекала Байрона, то этому были причины и въ дерзающей, боровшейся со всякой мѣщанской и свѣтской условностью новой морали. Здѣсь, въ Венеціи, онъ увидѣлъ особую мораль. Дерзаніе онъ увидѣлъ и въ нравахъ. Любовь, скованная на его родинѣ въ тиски, отравленная ханжествомъ и фарисействомъ, здѣсь какъ будто выходитъ изъ береговъ, бьетъ ключомъ; она по своему побѣдила, создала особыя условія жизни. Позднѣе самъ Байронъ будетъ любить въ этихъ условіяхъ, гдѣ бракъ совсѣмъ отторгнутъ отъ мятежной, возставшей любви, а покамѣстъ въ своей связи съ Маріанной Сегати онъ уже самъ отпраздновалъ нѣкоторое торжество побѣдоносной плоти. Мужъ ея прекрасно зналъ объ ихъ связи. Это была связь открытая. Уже проживши больше полугода въ Венеціи, Байронъ въ такихъ выраженіяхъ излагалъ своеобразную итальянскую этику въ письмѣ къ Томасу Муру:
"Итальянская мораль -- самая удивительная. Распущенностъ не только поведенія, но и понятій у женщинъ поразительная. Не то, чтобы онѣ не считали распущенность грѣховной, и даже очень грѣховной; но любовь (чувство любви) не только служитъ для нея извиненіемъ, но и обращаетъ ее въ настоящую добродѣтель, лишь бы только любовь была безкорыстной, не была капризомъ и ограничивалась однимъ лицомъ. У итальянцевъ странныя понятія о постоянствѣ: мнѣ показывали восьмидесятилѣтнихъ любовниковъ, состоявшихъ въ связи сорокъ, пятьдесятъ и шестьдесятъ лѣтъ. Не могу сказать, чтобы я когда либо видѣлъ подобную парочку законныхъ супруговъ".
И любопытна эта приписка въ письмѣ, гдѣ разсужденія наблюдателя и моралиста, старающагося формулировать моральныя правила, провѣрены живой носительницей этой морали, которой противна самая мысль о томъ, что о чувствѣ можно теоретизировать:
Маріанна, которой я сейчасъ перевелъ то, что написалъ вамъ о насъ, говоритъ: "Если бы ты настоящимъ образомъ любилъ меня, то не пускался бы въ такія умствованія, которыя годны только на то, чтобы "вычистить имя сапоги", -- "forbirsi i scarpi", венеціанская поговорка, приложимая къ самымъ разнообразнымъ случаямъ".
Когда Байронъ поселился въ Венеціи, онъ, однако, еще вовсе не разсчитывалъ дѣйствительно навсегда оставить родину. Онъ считалъ свое пребываніе временнымъ. Точка зрѣнія остается та же, что и въ Греціи. Пока не проданъ Ньюстэдъ, онъ еще связанъ съ Англіей. Только если тамъ не будетъ этого убѣжища, онъ предпочтетъ стать космополитомъ. Англичанъ, правда, теперь онъ вовсе уже не хочетъ видѣть. Изъ его писемъ видно, какъ тщательно онъ ихъ избѣгаетъ. Онъ не хочетъ и слышать о Флоренціи, потому что тамъ слишкомъ много соотечественниковъ. Венеція ему нравится еще и потому, что здѣсь англичане лишь "птицы-странники". Но недавняя рана еще не зажила. Несмотря на связь съ Дженъ Клермонъ, съ Маріанной и другими {Ср. въ настоящемъ томѣ, стр. 5--7, исторію связи съ Маргаритой Коньи.}, связи, которыя онъ и не хочетъ скрывать отъ жены, какъ это видно изъ приведеннаго письма къ сестрѣ, онъ еще мечтаетъ вновь сойтись со "своей Клитемнестрой". Оттого въ его письмахъ часто появляются заявленія, что онъ весною вернется въ Англію. Онъ упорно извѣщаетъ о возможности своего возвращенія всѣхъ своихъ корреспондентовъ. Онъ интересуется и дочерью Адой; разнесся слухъ, что жена его собирается на континентъ, и Байронъ пишетъ, что не хочетъ, чтобы его дочь оставляла Англію. "При теперешнемъ положеніи дѣлъ на континентѣ, я не хочу, чтобы она путешествовала", -- пишетъ онъ Почему именно онъ не хочетъ, Байронъ не говоритъ, но тутъ чувствуется желаніе отстоять свои права на дочь, права заботиться о ней.
Весною 1817 года Байронъ пишетъ письмо прямо женѣ. Но его ждетъ разочарованіе. Г-жа Байронъ въ путешествіе не отправлялась, и желаніе Байрона, можетъ быть и независимо отъ его воли, оказалось исполненнымъ; но о томъ, чтобы сойтись, оказалось невозможно даже и заводить рѣчь. То, что случилось -- безвозвратно, а дочь Байрона должна остаться съ матерью. Отецъ долженъ потерять на нее всѣ свои права. Возвращаться въ Англію, стало бытъ, было незачѣмъ.
Поэтъ былъ смущенъ. "Я не имѣю понятія, куда я поѣду и вообще что собственно я буду дѣлать", -- писалъ Байронъ Муру въ концѣ марта 1817 года,