"Дорогая Августа! писалъ тебѣ нѣсколько дней назадъ. Твое письмо отъ 1-го получено;повидимому, ты питаешь относительно меня "надежду", что это на "надежда" дитя? Сестра моя дорогая! Мнѣ припоминается методистскій проповѣдникъ, который, увидѣвъ насмѣшливое выраженіе на лицахъ нѣкоторыхъ изъ своихъ прихожанъ, воскликнулъ: "нѣтъ надежды для тѣхъ, кто смѣется". Такъ и съ нами: мы смѣемся слишкомъ много въ то время, когда надо сосредоточиться на мысли о надеждѣ и спасеніи и теряемъ ихъ. Мнѣ опротивѣла тоска, и я долженъ забавлять себя, какъ только могу: такъ обстоитъ дѣло, -- я не хочу снова впасть въ уныніе, если могу предупредить его.
Письмо мое къ моей высоконравственной Клитемнестрѣ не требовало отвѣта, и я не хотѣлъ бы его. Я былъ достаточно жалокъ, когда писалъ его, и это продолжалось долгіе дни и мѣсяцы; теперь я не такъ жалокъ. Причины объяснены въ послѣднемъ письмѣ (нѣсколько дней назадъ); и такъ какъ я никогда не претендую быть инымъ, чѣмъ каковъ я на дѣлѣ, можешь, если угодно, сказать ей, что я поправляюсь, а также и почему, если хочешь".
Тѣ обстоятельства, на которыя намекаетъ здѣсь Байронъ, какъ на причину наступившаго сравнительнаго довольства, -- чисто внѣшнія, и поэтъ упоминаетъ ихъ скорѣе для "своей Клитемнестры", скорѣе самого себя убѣждая, что это такъ, чѣмъ ясно отдавая себѣ отчетъ въ своемъ состояніи. Обстоятельство это -- его любовь къ итальянкѣ Маріаннѣ Сегати.
Байронъ всецѣло отдался вихрю Венеціанскаго веселья. Его захватила жизнь этого итальянскаго города, съ ея своеобразными взглядами на любовь, съ ея уличнымъ общеніемъ, съ ея восхитительнымъ языкомъ, а позднѣе и съ ея политикой. Байронъ стремился войти въ венеціанскую жизнь; ему захотѣлось отчасти стать венеціанцемъ. Онъ, какъ самъ выражается, "довольно бѣгло говорилъ по-итальянски" и быстро усвоилъ себѣ и особенности венеціанскаго діалекта. "Изъ Англіи, -- писалъ онъ, -- я ничего не получаю и ни о комъ ничего не знаю". Въ сущности онъ осуществляетъ здѣсь то, что намѣтилъ себѣ давно, еще до женитьбы. Онъ старается именно "черпать изъ языка и литературы", какъ Италіи, такъ и Востока. Близъ Венеціи находился армянскій монастырь, и вотъ Байронъ, знакомый уже съ итальянскимъ языкомъ и присмотрѣвшійся къ итальянской литературѣ и даже познакомившійся проѣздомъ черезъ Миланъ съ поэтомъ Монти, хочетъ черезъ армянскій языкъ проникнуть въ заколдованную тайну восточной мысли и восточныхъ чувствъ, несмотря на долгое пребываніе на Востокѣ, воспринятыя до сихъ поръ, разумѣется, поверхностно. Если по армянски Байронъ, однако, не выучился, то съ братіей армянскаго монастыря онъ.несомнѣнно, сошелся. Нѣсколько позднѣе онъ пишетъ Муррею съ просьбой оказать покровительство монахамъ армянскимъ, черезъ Англію пробиравшимся въ Мадрасъ. Тутъ видно, что Байронъ дѣйствительно оказывалъ содѣйствіе только что начинавшемуся панъ-армянскому движенію.
Италія уже не только природой и литературой, но живая и трепещущая открылась Байрону во плоти, въ лицѣ жены его престарѣлаго хозяина дома Сегати, Маріанны Сегати.
Эту Маріанну, о которой онъ часто пишетъ и ради которой, какъ онъ увѣряетъ, онъ больше, чѣмъ думалъ остался въ Венеціи, Байронъ описалъ въ письмѣ къ Муру:
"Разговоры о "сердцѣ" напоминаютъ мнѣ, что я впалъ въ любовь, и это является наилучшей (или наихудшей) вещью, которую я могу сдѣлать, за исключеніемъ паденія въ каналъ (безполезнаго, такъ какъ я умѣю плавать). Итакъ, я погрузился въ любовь -- бездонную любовь; но чтобы вы не промахнулись великолѣпнымъ образомъ и не усмотрѣли съ завистью во мнѣ обладателя какой-нибудь изъ принцессъ или графинь, любовью которыхъ ваши англійскіе путешественники склонны надѣлять себя, позвольте сказать вамъ, что моя богиня -- только жена одного "Венеціанскаго Купца"; зато она прекрасна, какъ антилопа, всего двадцати двухъ лѣтъ, обладаетъ большими черными восточными глазами, лицомъ итальянки и темными лоснящимися волосами, такими же вьющимися и такого же цвѣта, какъ у лэди Джерси. Ея голосъ голосъ лютни, а пѣснь -- пѣснь серафима (хоть и не совсѣмъ святая); кромѣ того, она обладаетъ длиннымъ постскриптумомъ прелестей, добродѣтелей и совершенствъ, которыхъ хватило бы на новую главу въ "Пѣсни пѣсней" Солонона. Но главное ея достоинство въ томъ, что она съумѣла и во мнѣ открыть разныя достоинства, -- нѣтъ ничего милѣе такого дара распознаванія. Нашъ маленькій контрактъ завершенъ; даны обычныя клятвы, и все выполнено согласно "подразумѣваемому ритуалу" такихъ связей".
Байрону нравились бурныя страсти итальянокъ. Онъ любовался ими. Это было то, чего онъ хотѣлъ отъ женщины, какъ художникъ. Это была полная противоположность съ холодной и хладнокровной любовью англійской женщины, той, какую могла лишь дать его "Клитемнестра". Это была также не истерическая бурность г-жи Лэмъ или Дженъ Клермонъ. Съ послѣдней поэтъ уже разъ навсегда теперь разошелся.
Что венеціанскія авантюры Байрона были какимъ-то любовью-любованьемъ, видно изъ того, съ какимъ юморомъ онъ описываетъ ихъ въ письмахъ къ пріятелямъ. Онъ точно гордится своими любовницами, какъ интересными звѣрками.