Нѣкогда эта вилла принадлежала итальянскому гуманисту Діодати, и его посѣтилъ здѣсь Мильтонъ. Это совпаденіе еще болѣе бередило въ сердцѣ поэта чувство отверженности и изгнанничества, а тутъ еще его соотечественники своей назойливостью не давали ни минуты забыть объ этомъ. Нашлись досужіе любопытные, слѣдившіе за тѣмъ, что дѣлается на виллѣ Байрона, въ подзорную трубу и потомъ сообщавшіе разныя небылицы въ Лондонъ. Говорили о томъ, что на виллѣ видѣли женщинъ... Эти слухи опять обезпокоили
Августу Ли, и другъ Байрона, Гобгоузъэ посѣтившій его въ то время, долженъ былъ письменно успокаивать ее, что все это сплетни, что женщины бываютъ у Байрона, но что это -- семейство одного живущаго по сосѣдству джентльмэна. Имя "джентльмэна" -- рѣчь идетъ о Шелли, Гобгоузъ, однако, можетъ быть неспроста, не сообщаетъ взволнованной сестрѣ своего друга. Время Байрона, какъ это естественно въ Швейцаріи, кромѣ литературной работы, опять очень напряженной, кромѣ общенія съ Шелли и жившими неподалеку г-жей де Сталь и Вильгельмомъ Шлегелемъ, проходило въ экскурсіяхъ по озеру и въ горы.
Свои странствованія то на парусной лодкѣ, одинъ разъ чуть не опрокинувшейся, то верхомъ, то въ экипажѣ Байронъ описалъ въ короткомъ дневникѣ, посвященномъ сестрѣ и кончающемся этими трогательными словами. "Тебѣ, милая Августа, я теперь посылаю эти замѣтки; для тебя было написано то, что я видѣлъ и чувствовалъ. Люби меня, какъ ты любима мною". Мягкость этихъ строкъ и спокойный тонъ дневника какъ нельзя болѣе соотвѣтствуютъ новому настроенію поэта. Здѣсь, на Женевскомъ озерѣ, по сосѣдству съ Шелли и въ постоянномъ общеніи съ нимъ, Байронъ несомнѣнно началъ чувствовать душевное успокоеніе. Окружавшая природа, дававшая все новыя и новыя впечатлѣнія, возбуждавшая все къ новымъ и новымъ вдохновеніямъ, сама по себѣ отвлекала вниманіе отъ скорби разбитаго сердца. А рядомъ всегда былъ этотъ "галлюцинатъ, стоящій внѣ общества", Шелли, всегда занятый, пламенно и беззавѣтно отдавшійся поэзіи, философіи и своимъ мечтамъ о лучшемъ строѣ, которому даже почти не было времени задумываться о томъ, каково его положеніе среди соотечественниковъ, а когда онъ видѣлъ противъ себя озлобленіе, принимавшій это какъ нѣчто относящееся гораздо болѣе къ его идеямъ, чѣмъ къ его личности. Никогда не былъ Байронъ въ болѣе интеллектуальной средѣ. Одно чтеніе смѣнялось другимъ. Фаустъ Гете наполнилъ воображеніе своимъ уже философскимъ демонизмомъ. Руссо напоминала и природа и весь укладъ жизни. Мрачный Шильонскій замокъ говорилъ о вѣковой борьбѣ противъ насилія и мрака, и фигура Бонивара, чуть намѣченная въ сонетѣ къ Шильону, вливала и вѣру, и силу.
Подъ такими впечатлѣніями и въ такомъ состояніи духа, напряженнаго и озлобленнаго, но углубленнаго теперь раздумьемъ и твердой увѣренностью, были написаны 3ъя пѣснь "Чайльдъ Гарольда" и "Шильонскій узникъ", былъ задуманъ "Манфредъ". Свое состояніе, когда писалась третья пѣснь "Чайльдъ Гарольда", поэтъ отмѣтилъ въ письмѣ къ своему издателю, а теперь другу, Муррею, въ январѣ 1817 г.
"Я съ радостью узналъ о томъ, что вы пріѣзжаете въ феврялѣ, хотя и дрожу за "великолѣпіе", которое вы усмотрѣли въ новой пѣснѣ Чайльдь-Гарольда. Я радъ, что она вамъ понравилась; это произведеніе безотчетной поэтической скорбя и мое любимое. Я былъ наполовину помѣшаннымъ, когда писалъ его, всецѣло отдавшись философскимъ размышленіямъ, среди горъ, озеръ, любви неугасимой, мыслей невыразимыхъ и подъ кошмаромъ сознанія совершенныхъ ошибокъ. Не разъ я хотѣлъ разбить себѣ черепъ, но вспоминалъ, что это доставило бы удовольствіе моей тещѣ; даже несмотря на это, имѣй только я увѣренность, что мой призракъ будетъ являться ей... но не буду останавливаться на этихъ семейныхъ мелочахъ".
Особенно характерно для этого періода творчества и жизни Байрона его общеніе съ природой. Теперь живописный пейзажъ не только фонъ, на которомъ развиваются образы, отражавшіе личное настроеніе. Лиризмъ Байрона здѣсь, въ Швейцаріи, получаетъ новый характеръ. Въ англійской поэзіи того времени, тамъ въ странѣ Озеръ, возникла поэзія ландшафта. Байронъ къ этому направленію до сихъ поръ относился холодно. Онъ не признавалъ его и впослѣдствіи. Ему чуждъ былъ вдумчивый пантеизмъ Вордсворта. Но теперь, подъ вліяніемъ Шелли, онъ не только на время мирится съ этимъ поэтомъ старшаго поколѣнія, -- онъ самъ по своему отвѣчаетъ тѣмъ же запросамъ. Душа Байрона открылась и для зрительныхъ вдохновеній. Онъ видитъ и хочетъ видѣть природу даже не ради одной ея живописности, а ради нея самой. Подъ руководствомъ Шелли онъ сживается съ ней, упивается ея безконечнымъ и причудливымъ разнообразіемъ. Природа заговорила съ нимъ какъ живое существо, съ которымъ онъ входитъ въ новое, болѣе сознательное общеніе. Возникаетъ новая дружба поэта, дружба съ зрительной красотой, убаюкивающей и упоительной.
Пребываніе Байрона въ Швейцаріи продолжалось только одно лѣто. Съ наступленіемъ осени и его, и Шелли потянуло къ югу, за итальянскія озера, за величественный Симилонъ -- въ Италію.
Байронъ направился въ Венецію. Его влекло туда давно, можетъ быть, влекла самая парадоксальность этого города. Онъ называлъ Венецію величайшимъ островомъ своего воображенія". И здѣсь начался новый періодъ, новое настроеніе и новый характеръ творчества, на этотъ разъ опять уже вполнѣ самостоятельный, но художественно болѣе продуманный.
Какъ нѣкогда, въ болѣе ранней молодости, еще до женитьбы, такъ и теперь Байронъ начинаетъ упиваться жизнью. Съ момента поселенія въ Венеціи, онъ вперяетъ свой взоръ не въ природу, а въ человѣческую жизнь. Состояніе его духа спокойнѣе. Юморъ начинаетъ замѣнять мрачное озлобленіе еще сильнѣе, Что съ этимъ новымъ настроеніемъ Байронъ уже пріѣхалъ въ Венецію, видно изъ письма къ сестрѣ въ декабрѣ 1816 г.
Венеція, 19 декабря 1816 г.