Однако, вотъ прошелъ всего годъ, и Байронъ уже совершенно иначе относится къ своему крупнѣйшему и, какъ теперь многіе думаютъ, лучшему созданію.
Въ сентябрѣ 1820 года поэтъ уже пишетъ тому же Муррею:
"Я не чувствую особенной охоты продолжать "Донъ Жуана". Какъ вы думаете, что сказала мнѣ на-дняхъ одна очень красивая итальянка? Она читала "Донъ-Жуана" во французскомъ переводѣ и сдѣлала мнѣ нѣсколько комплиментовъ, хотя и съ достодолжными оговорками. Я сказалъ ей, что она въ значительной степени права, но что все-таки "Донъ Жуанъ" проживетъ дольше чѣмъ "Чайльдъ-Гарольдъэ. "Ну нѣтъ", -- отвѣтила она, -- я-бы предпочла три хода такой славы, которая выпала на долю "Чайлѣдъ Гаролѣда", чѣмъ безсмертіе "Донъ Жуана". И она болѣе чѣмъ права. Женщины ненавидятъ все то, что разоблачаетъ мишуру чувства. Это ихъ лишаетъ того, чѣмъ онѣ сильны".
Настроеніе, очевидно, перемѣнилось.
То, что случилось съ Байрономъ за это время, конечно, ничего не имѣетъ общаго съ уступкой взглядамъ, ради которыхъ его друзья просили его измѣнить кое-что въ "Донъ Жуанѣ". Мы увидимъ, что далеко не угомонилась и душа этого "веселаго, но никогда не довольнаго" скитальца, -- эта душа, всегда взволнованная и всегда готовая на борьбу со всѣмъ, что пошло, низко, глупо, что стоитъ на пути совершенствованія человѣчества, совершенствованія истиннаго, котораго почти не достойно современное ничтожное человѣчество. Конечно, нѣтъ. Но теперь Байронъ еще болѣе сблизился съ Италіей. Италія открылась ему не просто какъ зрѣлище пестрое и интересное, вдохновлявшее и возбуждавшее его воображеніе, оставшееся, однако, чисто англійскимъ, а Италія, какъ страна, пріютившая и принявшая его въ свое своеобразно слово, такое непохожее на все англійское, -- Италія, давшая настоящую любовь, послѣднюю и вновь захватившую цѣликомъ. Оттого то, что напишетъ Байронъ за это время, это будетъ переводъ изъ Пульчи: "Morgante Maggiore", "Видѣніе Данте", переводъ эпизода изъ "Божественной комедіи" о Франческѣ да Римини и трагедія "Марино Фальеро", эта чисто венеціанская драма, гдѣ хотѣлось передать чисто венеціанскія чувства и понятія. Годомъ позже, въ 1821 году, онъ напишетъ и "Обоихъ Фоскари", лучшія мѣста которыхъ составляетъ лиризмъ пламенной любви къ этой нѣкогда славной, а теперь угасающей владычицѣ морей Венеціи. "Марино Фальеро" -- не политическая пьеса. Онъ пишетъ Муррею: "Я подозрѣваю, что ни вамъ ни всѣмъ вашимъ не понравится политика въ Марино Фальеро, потому что она опасна вамъ по нынѣшнимъ временамъ; но помните, что это не политическая пьеса и что я былъ обязанъ заставить моихъ героевъ высказывать тѣ чувства, которыя заставляли ихъ дѣйствовать".
Въ апрѣлѣ 1819 года Байронъ былъ представленъ графиней Бенцони графинѣ Гвиччіоли.
Онъ видѣлъ ее еще полгода тому назадъ, но не хотѣлъ этого знакомства. Не хотѣла его и графиня. Но какъ только они узнали другъ друга, судьба ихъ была рѣшена. Эта маленькая женщина, образованная и начитанная, кроткая, не особенно красивая, но милая, стала его послѣдней и уже прочной привязанностью. Сама она полюбила Байрона сразу и со всей беззавѣтной искренностью. Любилъ-ли ее Байронъ? Шелли говорилъ, что, еслибъ онъ остался дольше жить, можетъ быть, и графиня Гвиччіоли узнала бы о его непостоянствѣ. Но самъ Байронъ писалъ, когда она была больна: "Если что нибудь случится съ моей новой Amica, тогда конецъ страстямъ навсегда, -- это моя послѣдняя любовь". Оба письма его къ графинѣ, напечатанныя теперь въ собраніи его писемъ, также свидѣтельствуютъ о полной серьезнаго отношенія привязанности Байрона. Письма эти были писаны по-итальянски. Въ ноябрѣ 1819 года Байронъ писалъ ей:
"Моя первая мысль и теперь, и всегда будетъ о тебѣ. Но въ настоящую минуту я нахожусь въ ужасномъ положеніи, не вная на что рѣшиться: съ одной стороны, я боюсь навсегда скомпрометтировать тебя моихъ возвращеніемъ въ Равенну и его послѣдствіями, а съ другой -- боюсь погубить себя самого и погубить тебя и все то счастье, какое я узналъ и испыталъ, -- если я не буду тебя видѣть. Прошу, умоляю тебя, -- успокойся и вѣрь, что моя любовь къ тебѣ прекратится только съ моей жизнью.
Я уѣзжаю, чтобы спасти тебя, и покидаю страну, жить въ которой безъ тебя мнѣ невыносимо. Твои письма къ г-жѣ Ф., а также и ко мнѣ, даютъ невѣрное толкованіе моимъ побужденіямъ; но со временемъ ты сама убѣдишься, что была неправа. Ты говоришь о скорби, -- я ее чувствую, но у меня не хватаетъ словъ. Недостаточно того, что я покидаю тебя по тѣмъ побужденіямъ, которыя ты скоро сама признаешь правильными, -- недостаточно того, что я уѣзжаю изъ Италіи съ растерзаннымъ сердцем и провели все это время, послѣ твоего отъѣзда, въ одиночествѣ, больной тѣлесно и духовно, -- мнѣ приходится еще переносить твои упреки, мною незаслуженные, не имѣя возможности на нихъ возражать. Прощай, -- въ этомъ словѣ заключена смерть моего счастья .
Позднѣе, когда надо было рѣшиться, соединить ли почти совсѣмъ ея жизнь со своею, Байронъ опять пишетъ въ такихъ же выраженіяхъ: