"Ф. скажетъ тебѣ, съ обычной своей высокопарностью, что любовь побѣдила. Я не могъ найти силъ въ душѣ, чтобы покинуть страну, гдѣ ты находишься, не повидавъ тебя хотя бы еще разъ: быть можетъ, отъ тебя будетъ зависѣть, оставлю ли тебя когда либо. Впрочемъ, поговоримъ. Ты должна теперь рѣшить, что лучше для тебя -- мое присутствіе или мое отсутствіе. Я -- гражданинъ міра, -- всѣ страны для меня одинаковы. Ты всегда (съ тѣхъ поръ, какъ мы познакомились) была единственнымъ предметомъ моихъ мыслей. Я думалъ, что для твоего спокойствія и спокойствія твоей семьи мнѣ всего лучше уѣхать, потому что быть вблизи и не встрѣчаться съ тобою -- для меня невозможно. Но ты рѣшила, что я долженъ вернуться въ Равенну, -- вернусь -- и сдѣлаю -- и буду тѣмъ, чѣмъ хочешь. Больше не могу тебѣ сказать".
И въ одномъ изъ писемъ къ Муррею, говоря о возможности вернуться въ Англію, Байронъ говоритъ, что останется въ Италіи именно ради своей новой любви.
"Увѣряю васъ, что то, что я здѣсь говорю и чувствую, не имѣетъ никакого отношенія въ Англіи ни въ личномъ, ни въ литературномъ смыслѣ. Всѣ мои нынѣшнія удовольствія или муки связаны, какъ опера, съ Италіей. И, въ концѣ концовъ, это пустяки, потому что все это происходитъ оттого, что моя дама уѣхала на три дня въ провинцію (Капофіурме); такъ какъ я не могу жить больше, чѣмъ для одного существа, въ одно и то же время (и, увѣряю васъ, это одно существо -- не самъ л, какъ вы знаете по результатамъ, потому что эгоисты процвѣтаютъ въ жизни), то я чувствую себя одинокимъ и несчастнымъ".
Байронъ уже теперь не тотъ, что былъ еще очень недавно, когда его могли забавлять бурныя страсти Маргариты Коньи или той молоденькой венеціанки, что требовала отъ него развода съ женой и даже чуть не посовѣтовала отравить ее. Тридцатилѣтній поэтъ послѣ столькихъ испытаній, такой усиленной литературной работы и къ тому же и столькихъ приключеній не чувствовалъ себя болѣе молодымъ. Въ письмѣ къ старому пріятелю Уебстеру онъ говоритъ о себѣ даже въ такихъ выраженіяхъ, что они подстать гораздо болѣе пожилому человѣку.
"Мнѣ жаль, что тонъ вашего письма такой унылый; состояніе же моего собственнаго духа въ настоящій моментъ не таково, чтобы отвѣчать вамъ очень весело. разсказы о перемѣнѣ въ моей внѣшности, которые вы слышали, быть можетъ, вѣрны; дѣйствительно, странно было бы, если бы не было никакой перемѣны. Жизнь моя -- не самая регулярная и не самая спокойная. Въ тридцать лѣтъ я чувствую, что ждать больше нечего. Что касается приписываемой мнѣ "тучности", то, конечно, я значительно увеличился въ объемѣ, но не думаю, чтобы въ такой "разительной" степени, какъ вы предполагаете. Въ двадцать восемь лѣтъ я былъ такъ же тонокъ, какъ большинство мужчинъ, и думаю, что до сихъ поръ не превзошелъ приличной для моего возраста нормы. Какъ бы то не было, мои личныя прелести ничуть не увеличились; волосы наполовину посѣдѣли, и гусиныя лапки довольно щедро оставляли свои неизгладимые слѣды. Волосы хотя и не выпали, но падаютъ; зубы же остаются изъ учтивости, но думаю, что и они послѣдуютъ, будучи слишкомъ хорошими, чтобы оставаться".
У него въ домѣ жила также его дочь Аллегра, и Байронъ упорно отстаивалъ свое право на ея воспитаніе, требуя, чтобы мать вовсе не вмѣшивалась. Онъ хочетъ, чтобы Аллегра стала "христіанкой, а потомъ замужней женщиной, если это только возможно". Мать ея не должна "вносить безпорядокъ съ ея съумасшедшимъ поведеніемъ, достойнымъ Бедлама".
Шелли замѣчалъ, что графиня Гвиччіоли имѣетъ самое хорошее вліяніе на Байрона. Онъ былъ радъ этой связи съ образованной и милой женщиной, вмѣсто прежнихъ слишкомъ, даже и не по лѣтамъ бурнымъ связямъ. "Лордъ Байронъ, -- пишетъ онъ, -- во всѣхъ отношеніяхъ сталъ лучше -- и геніемъ, и характеромъ, и нравственными понятіями, и здоровьемъ, и счастьемъ. Связь съ г-жею Гвиччіоли имѣетъ для него неизмѣримо важное значеніе".
Романъ съ графиней былъ сложенъ, и Байронъ ради нея даже былъ готовъ подчиняться условіямъ свѣта, относительно которымъ онъ всегда былъ такимъ непокорнымъ и необузданнымъ. Это былъ, конечно, итальянскій свѣтъ съ законами болѣе симпатичными ему, чѣмъ какіе создала англійская чопорность и англійское ханжество; однако, какъ мы увидимъ, онъ и ими тяготился.
Сближеніе Байрона съ графиней случилось уже черезъ мѣсяцъ послѣ ихъ перваго знакомства, хотя она была передъ этимъ замужемъ всего только нѣсколько мѣсяцевъ. Какъ третья жена шестидесятилѣтняго старика, она, женщина 18-ти лѣтъ, вышла замужъ безъ малѣйшаго намека на любовь, только ради его богатства, т. е. для семьи (потому что ея полная незаинтересованность достаточно обнаружилась впослѣдствіи) а итальянскіе нравы считали женщину при подобныхъ условіяхъ даже вправѣ взять любовника.