Я опасаюсь съ ихъ стороны не злоупотребленій (противъ которыхъ я теперь знаю, какъ надо бороться, или, по крайней мѣрѣ, знаю, какъ слѣдуетъ къ нимъ относиться), а слишкомъ хорошаго ко мнѣ отношенія, такъ какъ трудно не поддаваться личнымъ своимъ впечатлѣніямъ; если эти господа, въ своекорыстныхъ интересахъ, угадаютъ мою слабость, т. е. склонность подчиняться чужому вліянію, и выпустятъ на меня хорошенькую или умную женщину, способную къ политическимъ и инымъ интригамъ, то, чего добраго, имъ удастся меня и одурачить; впрочемъ, кто, вѣроятно, не особенно трудно даже и безъ подобнаго вмѣшательства. Но если мнѣ удастся обуздать свои страсти, въ особенности -- любовь (что, кажется мнѣ, всего легче, такъ какъ мое сердце осталось въ Италіи), то имъ не такъ-то легко будетъ водить меня за носъ. .

Если комитетъ желаетъ сдѣлать хорошее дѣло, то долженъ усилить свои денежныя средства, къ которымъ я прибавлю все, что мнѣ удастся сберечь ивъ своихъ собственныхъ средствъ; ему слѣдуетъ назначить, для наблюденія за расходованіемъ этихъ средствъ, по крайней мѣрѣ троихъ лицъ, которымъ онъ довѣрялъ бы. Я лично не желалъ бы принимать участія въ этомъ контролѣ, такъ какъ я плохой счетчикъ, но въ отношеніи наблюденія за всѣми прочими дѣлами, не относящимися къ денежнымъ разсчетамъ, я предоставляю себя въ распоряженіе комитета".

Въ сущности, просто-напросто Байронъ оказался лакомымъ кускомъ для каждой партіи и для каждаго вождя, и каждый изъ нихъ старался приманить его къ себѣ, вовсе и не собираясь поступиться своимъ значеніемъ. "Колокотронесъ, -- пишетъ Финлей, -- приглашалъ его на національное собраніе въ Саламинъ. Маврокордатосъ говорилъ ему, что ему незачѣмъ ѣхать куда-либо, кромѣ какъ на Гидру, потому что въ то время Маврокордатосъ находился тамъ; Константинъ Meтакса, губернаторъ Месолунги, писалъ, что Греція погибла, если онъ не посѣтитъ эту крѣпость.Петробей высказывался проще. Онъ сообщалъ Байрону, что истинный способъ помочь Греціи -- это дать ему, бею, въ долгъ тысячу фунтовъ". При такихъ обстоятельствахъ, на что было рѣшиться? Трелони и Стэнгопъ были увлечены особенно Одиссёйсомъ, и Трелони поѣхалъ для переговоровъ съ нимъ. Байронъ сносился съ комитетомъ, велъ переговоры, велъ счета съ банкирами, но дальше его дѣятельность не шла. Между тѣмъ онъ и самъ тратилъ понапрасну деньги. Такъ, онъ содержалъ одно время зачѣмъ-то 40 суліотовъ, которыхъ скоро пришлось распустить, уплативъ имъ переѣздъ въ Месолунги, потому что этого требовали англійскія власти Кефалоніи.

Письмо къ Боурингу, написанное мѣсяцемъ позже, показываетъ однако, что Байронъ отнюдь не отчаивается и намѣренъ даже принять самое дѣятельное участіе въ дѣлахъ.

"Успѣхи грековъ были весьма значительны: Коринѳъ взятъ, Месолунги почти внѣ опасности, а въ Архипелагѣ захвачено у турокъ нѣсколько кораблей; но зато въ Мореѣ, судя по послѣднимъ извѣстіямъ, не только раздоры, но прямо междоусобица, въ какихъ размѣрахъ, -- мы еще не знаемъ, но. надѣюсь, это не поведетъ къ серьезнымъ послѣдствіямъ.

Я шести недѣль ждалъ флота, который такъ и не прибылъ, несмотря на то, что я, по просьбѣ греческаго правительства, авансировалъ, т. е. приготовилъ и имѣю въ своемъ распоряженіи двѣсти тысячъ піастровъ (на вычетомъ коммиссіонныхъ и банкирской провизіи) своихъ собственныхъ денегъ, назначаемыхъ на поддержаніе ихъ замысловъ. Суліоты (находящіеся теперь въ Акарнаніи) очень желаютъ, чтобы я принялъ ихъ подъ мое начальство и пошелъ вмѣстѣ съ ними водворять порядокъ въ Мореѣ, который, повидимому, не можетъ быть возстановленъ безъ военной силы; и дѣйствительно, хотя я (какъ вы могли это видѣть изъ моихъ писемъ) очень не сочувствую подобнымъ мѣропріятіямъ, однако, кажется, трудно будетъ найти средство болѣе мягкое. Впрочемъ, я ни на что не рѣшусь быстро, а буду продолжать жить здѣсь въ надеждѣ, что все уладится, къ чему и буду прилагать всевозможныя съ своей стороны старанія. Если бы я сталъ дѣйствовать быстрѣе, то они заставили бы меня вступить въ ту или другую партію, что мнѣ вовсе не желательно. Но мы будемъ дѣлать все, что отъ насъ зависитъ".

По мѣрѣ того какъ, выражаясь словами Байрона, "дѣла грековъ шли хорошо" и въ его перепискѣ разсказывается то объ отступленіи турокъ изъ Акарнаніи, то о взятіи Коринѳа, то, наконецъ, и о выходѣ греческаго флота, въ Архипелагѣ взявшаго нѣсколько турецкихъ судовъ, -- планы Байрона принимаютъ и болѣе реальный характеръ. "Суліоты, -- пишетъ Байронъ, -- которые мнѣ друзья, очень хотятъ, чтобы я былъ съ ними; того же хочетъ и Маврокордатосъ. Если только мнѣ удалось бы примирить хоть двѣ партіи (и я, кажется, камни ворочалъ, чтобы достичь этого), все-таки получилось бы хоть что нибудь; если же не удастся, мы должны отправиться въ Морею къ западнымъ грекамъ. Они самые храбрые и теперь -- послѣ нѣкоторыхъ побѣдъ надъ турками -- самые сильные".

Но въ сущности все дѣло только въ деньгахъ, Самъ Байронъ говоритъ, что онъ пока "лишь тотъ, кто платитъ" (The paymaster), и онъ утѣшаетъ себя, замѣчая: .хорошо, что благодаря условіямъ войны и той странѣ, въ которой она ведется, даже средства одного единичнаго человѣка могутъ принести частичную и временную пользу". Но каково это сознаніе для того, кто отправлялся сюда, на театръ войны за свободу, съ надеждами развернуться во всемъ богатствѣ своей одаренной личности; кто жаждалъ подвига и славы, можетъ быть, смутно ожидая даже, что ему будетъ предложена и корона этого возрождающагося и когда-то столь великаго народа. Когда Байронъ отправлялся въ Грецію, онъ ждалъ, конечно, не этого; ему хотѣлось подвига, а весь подвигъ оказался лишь въ томъ, что его средства могутъ оказать огромную услугу. Отдать свои средства на освобожденіе чужого народа, хотя бы "среди него онъ былъ когда то всего счастливѣе", также подвигъ, и не всякій рѣшится на него. Но какая неизмѣримая несообразность между всей фигурой поэта-борца, гордаго и независимаго теперь, наконецъ, перешедшаго отъ словъ къ дѣлу, и положеніемъ богача, дающаго средства и пользующагося этимъ, чтобы подать добрый совѣтъ.