И по ея раздраженію и несправедливости Елена угадала, что она именно и заперла нѣмого.
Великая была любовь у этой старухи къ о. Илларіону, слѣпая, материнская любовь и вмѣстѣ съ тѣмъ благоговѣйная. Не одну медвѣжью услугу она оказала ему своимъ усердіемъ не по разуму, но все искупила безпредѣльной любовью. Все отдала, пошла за нимъ.
Елена вышла изъ церкви и черезъ внутреннія комнаты вернулась, чтобы встать напередъ, съ Цыпкой. Она не могла и даже не хотѣла молиться. Страшная духота, запахъ ситцу и сапогъ уже наполнялъ воздухъ. Обильное кажденіе чрезвычайно пахучимъ ладаномъ кружило голову и вмѣстѣ съ тѣмъ помогало выстаивать утомительную службу. Нѣкоторыя части обѣдни, когда она слѣдила за пѣніемъ и возгласами, казались ей очень длинными, другія промелькали незамѣтно. Она впала въ какое-то забытье, но становилась на колѣни, вставала, крестилась, когда слѣдовало, со всѣми. Себя она перестала чувствовать, сдѣлалась частью общаго цѣлаго, охваченнаго молитвой.
Когда пошли крестнымъ ходомъ, она бережно держала передъ собой образокъ, опустивъ вѣки подъ палящимъ солнцемъ, и ей не странно было, что задніе ряды любителей пѣвчихъ пѣли совсѣмъ не то, что передніе, она сознавала только, что всѣ воздаютъ хвалу Богу. Нестройность и общность молитвы умиляли ее, и сама она подтягивала съ тѣми, кто былъ ближе. На образкѣ былъ изображенъ святитель Пантелеймонъ, молодой и кудрявый, одной длинной и узкой рукой указывающій на небо, а другой придерживающій ларчикъ. Но никакихъ грѣховныхъ мыслей о чьемъ-нибудь внезапномъ исцѣленіи у ней не было, жизнь тѣла не существовала для нея, и передъ расплавленнымъ золотомъ озера, подъ сіяніемъ солнца, она молилась вмѣстѣ съ тихо шевелящимися губами волнъ, съ играющими лучами; слилась съ ними такъ же, какъ и съ толпой свѣтскихъ людей, крестьянъ и калѣкъ, которыхъ перестала различать. И огромной радостью было для нея, когда о. Илларіонъ обильно окропилъ ей всю голову только что освященной водой. Озеро, съ которымъ она молилась, дало ей братское цѣлованіе.
-- Елена, вамъ дурно!-- испуганно шепнулъ кто-то и обхватилъ ея станъ рукой.
"Нѣтъ, ей хорошо, очень хорошо; только она стоять не можетъ. Зачѣмъ ей не дали упасть, навѣрно и это было бы пріятно, какъ все сегодня пріятно."
Но Софья Петровна отвела ее въ сторону и усадила на траву, раскрывъ надъ ней зонтикъ. Какъ всѣ добры, какъ добра Татьяна Ивановна, что заперла нѣмого. Онъ, пожалуй, испортилъ бы все это благолѣпіе низкой, корыстной молитвой. И къ чему говорить, когда душа поетъ, озеро хвалитъ Бога, чайки, кувыркаясь въ воздухѣ, веселятъ Всевышняго, какъ Давидъ пляшущій передъ скиніей. Вотъ она сейчасъ встанетъ, отыщетъ Татьяну Ивановну и скажетъ ей что-нибудь поласковѣе...
Молебенъ былъ оконченъ. Закачались въ воздухѣ золотыя съ голубымъ хоругви, унося въ церковь частицы неба и солнца, сверкалъ большой крестъ, залогъ спасенія; шелъ въ серебристо-бѣломъ одѣяніи, съ серебряными волосами и свѣтлымъ строгимъ лицомъ о. Илларіонъ. Шелъ и пѣлъ; и пѣли за нимъ вереница молящихся, катилась повозка Щегловой съ поющими Раисой и Лукерьей; шла пестрая толпа съ поднятыми загорѣлыми лицами и широко раскрытыми глазами: плелись, сильно взмахивая костылями, хромые; слѣпые крѣпко держались за плечо провожатыхъ. Елену захватила толпа и кинула въ церковь.
Кончился духовный пиръ, тихо стали на мѣста, встрепенувшись передъ иконостасомъ, хоругви, на налояхъ легли изображенія святыхъ. Разбрелись по Мыску богомольцы-пришельцы, отдохнули, поѣли и потекли по дорогамъ, уплыли по озеру.
А въ большомъ домѣ радость, подкрѣпленная многолюдной молитвой, продолжалась; обѣдали всѣ вмѣстѣ, всѣ равные, братья и сестры, подъ любовнымъ взглядомъ пастыря, духовнаго отца. И онъ еще возросъ, еще посвѣтлѣлъ, вся сила молитвы, которую онъ внушалъ толпѣ, какъ бы сгустилась въ немъ. Его глаза сверкали, а глаза его духовныхъ дѣтей смотрѣли кротко, невинно -- пустыя окна чистыхъ пустыхъ жилищъ.