Елена весь день была въ сладостномъ оцѣпенѣніи. Смѣялась легкимъ глупымъ смѣхомъ, когда смѣялся рядомъ съ ней кто-нибудь, не говорила и не думала. Обѣдъ продолжался долго, было душно и жарко. Еще сидѣли за столомъ, когда пробило четыре часа.
-- Вы очень устали,-- сказала ей черезъ столъ сидѣвшая противъ нея миссъ Патерсонъ,-- ускользните потихоньку.
-- Не знаю, устала ли я,-- отвѣтила Елена.
Она потеряла сознаніе времени, и понимала одно: дѣлать какъ всѣ.
Когда встали и задвигались къ двери, она столкнулась съ Татьяной Ивановной, и вдругъ острая мысль шевельнулась въ ея головѣ.
-- Выпустили нѣмого?-- спросила она.
Татьяна Ивановна пощупала ключъ въ карманѣ и отвѣтила, нисколько не удивляясь, на вопросъ Елены:
-- Нѣтъ еще, не успѣла.
Она чутьемъ угадала, что Елена теперь не мудрствуетъ лукаво. А Елена вполнѣ равнодушно узнала, что нѣмой все еще запертъ.
Дѣла ни у кого не было въ этотъ великій праздникъ, оставалось только ждать всенощной, не торжественной всенощной для толпы молящихся, а смиренной, скромной, для однихъ жителей Мыска, благодарственный вечерній лепетъ тихой радостью наполненныхъ душъ. Предъ самымъ сномъ. Начнется всенощная поздно, въ десятомъ часу, и разойдутся послѣ нея, безъ словъ, безъ грѣха, на мирныя ложа.