На самой нижней ступенькѣ лѣстницы сидѣла женщина въ платкѣ; она оглянулась на Елену и, не вставая, подвинулась, чтобы дать ей пройти.
-- Раненько встали, барышня,-- сказала она, поднявъ некрасивое добродушное лицо.
Въ лѣвой рукѣ она держала сапожную щетку и энергично терла ботинку, которая торчала у ней на правой рукѣ въ томъ мѣстѣ, гдѣ долженъ быть локоть.
-- Хочется погулять, осмотрѣть Мысокъ,-- отвѣтила Елена, смутившись. Что-то въ этой женщинѣ было странное и непріятное, несмотря на улыбку.
-- Посмотрите, полюбуйтесь, какъ батюшка тутъ настроилъ! А раньше ничего не было,-- елки однѣ да песочекъ.
Ботинка была вычищена, женщина скинула ее на полъ, и тогда Елена увидѣла отвратительный обрубокъ тѣла. Рука послѣ сгиба локтя была длиной вершка въ три и тутъ прекращалась конусообразно, безъ всякаго намека на кисть, и самое ужасное было то, что обрубокъ двигался проворно и ловко. Женщина, не переставая улыбаться и смотрѣть на Елену, схватила другую ботинку, вдѣла ее на изуродованную руку и начала чистить. Она либо не знала, что можетъ вызвать отвращеніе, либо гордилась своимъ убожествомъ: калѣка, молъ, а работаю! казалось, говорили маленькіе, широко разставленные глаза. И рукава ея сѣраго ситцеваго платья были высоко засучены.
Елена быстро отошла. Въ коридорѣ рябая бѣлокурая горничная, петербургская Дуняша, раздувала самоваръ.
-- Чайку желаете, барышня? сейчасъ поспѣетъ...-- спросила она.
-- Нѣтъ. Такъ рано, развѣ уже кто пьетъ?
-- У насъ самоваръ всегда кипитъ; когда хотите, тогда и пейте.