-- Онъ развѣ не въ церкви будетъ исповѣдовать?-- шопотомъ спросила Елена классную даму.
-- Да есть же входъ въ церковь черезъ домъ,-- недовольно отвѣтила та.
Отецъ Илларіонъ поклонился, графиню и Цыпку онъ благословилъ, говоря озабоченно, нѣжно:
-- Устали вы, отдохните хорошенько.
Цыпка отчаяннымъ жестомъ призвала Елену, которая и сама торопилась.
Отецъ Илларіонъ благословилъ и ее, быстро, красиво оттянулъ руку, чтобы Елена ее не поцѣловала, и пошелъ къ двери.
Разошлись молча. Цыпка вверху долго молилась, слезно вздыхала, шептала убѣдительно и жалобно, а Елена чутко спала, но до зари проснулась. Предразсвѣтное небо глядѣло въ окно безъ занавѣсокъ и ставень и, казалось, провѣряло, все ли какъ слѣдуетъ, строго и свято, въ отведенной въ святомъ домѣ комнаткѣ для пріѣзжающихъ. И Елена тоже принялась за провѣрку.
Да, строго, все строго: двѣ желѣзныя кроватки по стѣнамъ, два стула, обтянутые ситцемъ, посерединѣ столикъ съ вязаной скатертью, строго свѣтленькое платье Елены, висящее на гвоздикѣ, строго и дѣвичье бѣлье, сложенное на стулѣ, а о цыпкиномъ платьѣ и говорить нечего: оно, сорвавшись съ гвоздя, само собой приняло форму колѣнопреклоненной женщины, смиренно клавшей земной поклонъ. Строго, но свято ли? Цыпка святая, вотъ она лежитъ со скорбнымъ, заостреннымъ лицомъ, и вьются вокругъ него пряди серебристыхъ волосъ. О, эти вьющіеся волосы -- сколько радости и смущенія доставляли они ей! Радости, потому что были красивы, смущенія -- такъ какъ сознаніе ихъ красоты было уже грѣхомъ; а что хуже -- вьющіеся волосы могли въ комъ-нибудь возбудить лукавую мысль, что завиты нарочно. Но они вились отъ природы, и знали это всѣ, зналъ и отецъ Илларіонъ которому сообщила Цыпка о своемъ смущеніи; онъ успокоилъ ее и снялъ съ волосъ ея грѣхъ. И въ Цыпкѣ стало все свято. Помыслы ея чисты, какъ бываютъ только въ раннемъ дѣтствѣ. Они состарились и съежились вмѣстѣ съ ней, но не испачкались отъ жизни. "Въ послушаніи -- безъ трудовъ спасеніе", вспомнила Елена любимое изреченіе отца Илларіона. А Цыпка всю жизнь была въ послушаніи у какого-нибудь отъ Бога даннаго ей начальства: сперва у матери, а когда мать умерла, у братьевъ, и давно уже, полная страстной вѣры, у отца Илларіона. Въ послушаніи воспитала она Елену, которую общій совѣтъ родственниковъ велѣлъ ей взять къ себѣ, когда та, совсѣмъ еще дѣвочкой, осиротѣла. И нѣтъ въ Цыпкѣ никакого грѣха; лежитъ ея тщедушное тѣло безъ нѣги, насторожившись, не грянетъ ли колоколъ, не побѣжитъ ли кто раньше ея на молитву; лежитъ, разбитое отъ частыхъ поклоновъ, и только слабымъ однообразнымъ движеніемъ пальцы ногъ ея шевелятъ одѣяло.
Сѣрое окно посвѣтлѣло, слегка порозовѣло, сдѣлалось голубымъ, и вдругъ въ немъ метнулось что-то и тотчасъ исчезло, а минуту спустя уже ясно обрисовалась, казавшаяся маленькой отъ разстоянія, чайка.
"Да, громадное озеро совсѣмъ близко", подумала Елена, и ей захотѣлось вскочить и осмотрѣть Мысокъ, пробѣжаться одной раннимъ утромъ. Солнце уже навѣрное давно встало, она не увидитъ зари, но свѣжее утро она можетъ привѣтствовать. Она одѣлась безшумно и все время поглядывала на Цыпку. Милый, изнуренный и острый профиль спящей не повернулся на подушкѣ, глубокія морщины на лбу, глубокія, правильно параллельныя и приподнятыя къ виску, не дрогнули. Даже во снѣ лицо сохраняло выраженіе испуга и безпокойства; тонкія вѣки надъ выпуклостью глазъ говорили о душевной скорби.-- "Дорогая,-- мысленно приговаривала Елена, осторожно завязывая юбки,-- думаетъ о своихъ грѣхахъ, о своихъ крошечныхъ, надоѣдливыхъ, какъ комары, грѣхахъ: смущалась въ церкви... мало упованія на милость Божію... осужденіе, страхъ смерти..." Она цыпкинымъ слогомъ придумывала цыпкину исповѣдь и, замѣтивъ, что готова, слегка прикусывая языкъ и косясь на Цыпку, пріотворила дверь и ускользнула. По лѣстницѣ она безъ особенныхъ предосторожностей спустилась, такъ какъ снизу уже долеталъ шумъ хозяйственной возни.