Разсказъ
Ивана Странника.
Когда Семенъ Антоновичъ, въ два часа, заспанный, сутулый, въ неопрятномъ генеральскомъ сюртукѣ, вышелъ въ столовую, чтобы по обыкновенію начать день питьемъ молока, болонка Брантъ, дремавшая передъ печкой, приподнялась безшумно, съежилась и стала робко, подъ стульями, пробираться къ двери. Она всѣмъ своимъ существомъ, привыкшимъ подчиняться человѣческимъ капризамъ и готовымъ до истерики радоваться малѣйшей ласкѣ, хотѣла уйти незамѣченной. Ласки отъ Семена Антоновича ей не дождаться, какъ бы она ни умоляла его нѣжнымъ, льстивымъ воемъ, тихимъ виляньемъ хвоста: въ лучшемъ случаѣ онъ даже не взглянетъ на нее, а если взглянетъ, то крикнетъ "брысь!" и топнетъ ногой. Этого она выносить не могла, до ужаса боялась. Въ данную минуту она крѣпко надѣялась, что ей удастся благополучно уйти. На столѣ молоко, сухари,-- есть чѣмъ заняться и безъ нея... Она осторожно вышла изъ-подъ стульевъ, которые, впрочемъ, нисколько не скрывали ея, и поползла къ двери. Еще немножко -- и она спасена. Но тутъ-то какъ разъ Семенъ Антоновичъ повернулъ голову въ ея сторону, топнулъ ногой и крикнулъ: "брысь!" Она заскользила когтями по паркету и, перепуганная, взволнованная, шмыгнула въ коридоръ.
Семенъ Антоновичъ усмѣхнулся. Онъ вспомнилъ, какъ въ былое время боялись его молодые офицеры. Рука, приложенная къ козырьку, дрожала, пока ему отдавался рапортъ. И не только молодые робѣли: у сѣдыхъ стариковъ, изъ подчиненныхъ, голосъ обрывался, глаза выпучивались. Боится ли его кто теперь? Собачка Брантъ очень боится, да сестра при немъ живущая, Екатерина Антоновна. А еще кто? Племянница, прислуга? Мало. Дерзкій сталъ теперь народъ... Вотъ онъ вышелъ въ столовую, кашлянулъ, а никто здороваться съ нимъ не идетъ.
-- Хей! Че-о-ѣкъ!
Звонковъ въ своей петербургской квартирѣ, въ которой жилъ пятый годъ, Семенъ Антоновичъ такъ и не рѣшился провести. Отъ прежнихъ жильцовъ не осталось -- и не нужно ихъ, зачѣмъ деньги зря тратить. Человѣкъ его самъ знаетъ, когда приходить, а коли не зналъ, всегда крикнуть можно. Слышно же, лучше всякаго звонка слышно. Что же онъ не является? Болванъ, лѣнтяй!
Онъ повторилъ, раздражаясь:
-- Хей! Че-о-ѣкъ!
Вошелъ высокій, бѣлокурый латышъ съ салфеткой въ рукѣ и, вмѣсто обычнаго "что прикажете",-- сказалъ твердо:
-- Ваше превосходительство, меня зовутъ Петромъ. Если вамъ не запомнить, зовите, какъ угодно: Иваномъ, Николаемъ, все равно какъ, только не "человѣкъ!"
Семенъ Антоновичъ закивалъ головой и началъ преувеличенно любезно улыбаться: