-- У меня память обыкновенная,-- сказала Катя.-- А то, что мнѣ никто не сообщалъ, я не могу помнить.
Она повернулась и пошла къ себѣ. Генералъ въ слѣдъ ей крикнулъ:
-- Совѣты даешь, хорошіе совѣты! Очень благодаренъ, очень благодаренъ.
Катя удержалась и не пожала плечами. Въ своей комнатѣ она прямо подошла къ зеркалу и пристально поглядѣла на свое отраженіе. Блѣдное лицо, съ гадливыми мыслями подъ гладкимъ, бѣлымъ лбомъ, ей показалось суровымъ и неискреннимъ.
-- Что они изъ меня дѣлаютъ?-- шепнула она и опустила глаза.
А въ коридорѣ братъ и сестра топтались на мѣстѣ другъ передъ другомъ, не замѣчая этого, и произносили безсвязныя слова, полныя для нихъ обоихъ значенія и вѣса. Они договорились до того, что временно успокоились, и тогда вмѣстѣ пошли въ большую гостиную.
Но тамъ опять Екатерина Антоновна дала промаху. Замѣтивъ, что братъ поглядываетъ на часы, она сказала:
-- Тебѣ пора къ Вадимову. Смотри, опоздаешь.
Генералъ Вадимовъ былъ товарищъ Семена Антоновича по корпусу и затѣмъ по полку. Чинами они и теперь были равны, но по тому положенію, которое онъ занималъ въ Петербургѣ, по той высокой дружбѣ, которой удостоился, Вадимовъ былъ гораздо важнѣе. Теперь, что наступила для него старость, онъ якобы отстранился отъ дѣлъ и заперся въ своей роскошной холостяцкой квартирѣ, гдѣ на всѣхъ стѣнахъ висѣли, на всѣхъ столахъ, столикахъ, консоляхъ и этажеркахъ стояли портреты сильныхъ міра сего. Выходилъ онъ разъ въ день, рано утромъ, и какъ онъ выражался, инкогнито, т.-е. не замѣчая знакомыхъ, если таковые попадались ему, и отправлялся въ крѣпость поклониться обожаемымъ могиламъ. Легкая тѣнь грусти весь день не сходила съ его лица. Онъ самъ крѣпко вѣрилъ въ свое затворничество, что не мѣшало ему за дневнымъ чаемъ неизмѣнно принимать у себя человѣкъ пять-шесть генераловъ. Семенъ Антоновичъ былъ его самымъ постояннымъ посѣтителемъ и считался его другомъ. Онъ, какъ и всѣ остальные гости, признавалъ главенствующее значеніе Вадимова по той особенной, доведенной до художественности, преданности царствующему дому, которой Вадимовъ всецѣло былъ пропитанъ, какъ тонкими духами. Преданностью вѣяло отъ него, преданность лежала на немъ красивой, неизгладимой печатью, преданностью дышалъ онъ. И всѣ это знали и съ затаенной безнадежной завистью вмѣняли въ высокую заслугу.
Каждый день, въ четыре часа, въ тускло освѣщенный богатый кабинетъ, гдѣ позолота рамъ покрывалась траурнымъ флеромъ, тихо позвякивая шпорами, а кто и аксельбантами, входили одинъ за другимъ, мягко шагая по густымъ коврамъ, старики-генералы. Скорбно-радушно встрѣчалъ ихъ хозяинъ, котораго они пришли утѣшать въ томъ, что пережилъ онъ друга-монарха. Сдержанно звучали голоса, привыкшія когда-то выкрикивать команды, нѣжно брались за тонкія чашки нѣкогда мощныя руки. Всѣ генералы вздыхали, когда Вадимовъ устремлялъ свой взоръ на излюбленный портретъ, и мысленно каждый говорилъ себѣ: "Онъ такъ любилъ его". Дамы никогда на эти собранія не приглашались, но Екатерина Антоновна до точности знала все, что на нихъ происходило. Знала, что Семенъ Антоновичъ, менѣе всѣхъ рѣчистый и позволявшій себѣ только вздыхать, кряхтѣть и изрѣдка заявлять: "Да, такъ сказать, измѣнился Петербургъ",-- поѣдалъ слишкомъ много сладкихъ пирожковъ. На его столикъ, какъ только онъ опустошалъ одну тарелку, ставилась другая, а хозяинъ любезно-грустно говорилъ: "Кушай, Семенъ Антоновичъ, эти, кажется, ничего". И Семенъ Антоновичъ ѣлъ, ѣлъ безъ конца. Мучительно сознавала Екатерина Антоновна, что другимъ генераламъ, съ женами и престарѣлыми сестрами которыхъ она была знакома, это казалось страннымъ.