-- А Евгенію Борисовну помнишь?
Это была его покойница-жена, семь лѣтъ съ нимъ прожившая. Она дѣйствительно влюбилась какъ-то непонятно въ красиваго еще тогда генерала, вышла за него замужъ и никогда не жаловалась. Звала его свѣтикомъ и яснымъ соколомъ. Что любила она въ немъ: его ли самого, или осуществленіе честолюбивой мечты? У него все больше и больше запинался языкъ,-- она подсказывала ему слова; онъ становился все мнительнѣе и скупѣй,-- она для него находила извиненіе. Но она умерла. Что задавило ее, молодую?
-- Помню,-- отвѣтила Катя:-- я ее нѣсколько разъ видѣла.
-- Какая женщина! Красавица была.
Евгенія Борисовна не была хороша, Катя замѣтила это ребенкомъ, но неуловимое очарованіе у нея было несомнѣнно. Неправильныя черты ея освѣщались великолѣпными ласковыми глазами, а улыбка большого рта была прелестна. Катя помнила ея нѣжныя матовыя руки, съ тонкими пальцами, онѣ казались хрупкими и поражали при общей полнотѣ тѣла.
-- У нея были точеныя руки,-- сказала Катя.
-- Какія руки!-- залепеталъ Семенъ Антоновичъ:-- и ноги... Вся, вся!
Онъ заволновался, покраснѣлъ, искоса поглядѣлъ на себя въ зеркало, выпрямился и гордо поднялъ голову. Проснулась въ обрюзгломъ старикѣ съ всклоченными волосами память о минувшихъ побѣдахъ. Онъ выставилъ грудь, и пятна отъ разныхъ соусовъ яснѣе вырисовались на полинявшемъ сюртукѣ. Вѣки его покраснѣли, онъ забѣгалъ мелкими шагами.
"Мучилъ ли онъ Евгенію Борисовну, какъ мучилъ мать, сестру, всѣхъ?" -- спрашивала себя Катя. Она ничего опредѣленнаго не знала про его жизнь. Разсказывали, что онъ изступленно торговался изъ-за всѣхъ подробностей похоронъ жены, и что въ бумагахъ покойницы нашли ея почеркомъ написанный черновикъ телеграммы, извѣщавшей отъ его имени родню о приговорѣ врача: "Евгенія Борисовна безнадежна". Онъ ли просилъ составить черновикъ, она ли сама, зная его недовѣріе къ себѣ, страхъ обнаружить свой умственный упадокъ, умирающей рукой сняла съ него эту заботу? Кто скажетъ?
Катя съ поджатыми губами слѣдила за нимъ.