— Иди туда скорее, Хрисанф, — сказала Рингильда. — Я думаю, что и герцогиня приехала также в монастырь с архиепископом.
Рингильда побледнела от страха, и дурное предчувствие томило ее сердце.
Отец Хрисанф, в качестве старшого инфирмера, которому был поручен уход за больным, должен был спешить им навстречу, потому сейчас же направился в путь. Ему нужно было пройти полмили до своего монастыря по большой зеленой поляне. Альберт и Рингильда скоро потеряли его из виду.
Рингильда страдала. Она предчувствовала, что раненого, который сделался ее светом, ее сокровищем, единственною отрадою ее жизни, увезут отсюда эти злые люди. Она никогда больше его не увидит.
Желание увидеть его еще раз так сильно овладело ее сердцем, что она, не помня себя, вбежала в палатку, чтобы еще один раз взглянуть на эти дорогие, любимые ею черты. Альберт, стоявший в углу палатки, при ее входе, приложил палец ко рту и, указывая на больного, сказал Рингильде шепотом:
— Он спит.
Рингильда остановилась в палатке и не спускала глаз с больного.
«Милый, родной, ты не знаешь, как я люблю тебя», — думала молодая девушка.
Она стояла, как статуя, рядом со своим братом, боясь пошевельнуться, боясь даже дышать, чтобы не разбудить его; но она ни за что не хотела выйти из палатки, пока не услышит зловещего стука повозки, приближающейся с ее врагами к счастливому убежищу этих трех людей, которых соединяла любовь и тесная дружба и которым теперь грозила неминуемая разлука.
Придя в монастырь, отец Хрисанф узнал, что все приехавшие гости сидят в зале у настоятеля монастыря. Он вошел в свою келью, чтобы сменить свое платье и наедине дать себе отчет о том, что он скажет архиепископу о состоянии здоровья больного.